На мой седьмой день рождения никто не пришел.

Стол был уставлен желе и трайфлами, возле каждой тарелки лежал праздничный колпачок, а в центре возвышался торт с семью свечками и нарисованной глазурью книжкой. Мама, устроившая эту вечеринку, сказала, что женщина в пекарне очень удивилась. Я «стал их первой книгой»: для мальчишеских тортов обычно заказывали космические корабли и футбольные мячи.

Когда стало окончательно ясно, что никто не придет, мама зажгла свечки. Я их задул. Съел кусок торта. Моя младшая сестра и ее подружка тоже получили по кусочку (они пришли скорее как зрители, а не как участники) и, хихикая, убежали в сад.

Мама заранее придумала разные игры для праздника, даже завернула все призы в газету для «Передай посылку», но играть было некому, поэтому я просто принялся разворачивать обертки. В первой же «посылке» мне попался голубой пластиковый Бэтмен. Грустно было, что никто не пришел на мой день рождения, но фигурка меня порадовала. К тому же в следующем свертке меня дожидалось полное подарочное издание «Хроник Нарнии». Я тут же утащил его к себе наверх и затерялся в сказочной стране.

«Так лучше», – думал я. Книги внушали мне меньше тревоги, чем люди.

Еще родители подарили мне пластинку «Гилберт и Салливан: лучшее». Это была уже третья в моей коллекции. Мне было года три, когда я влюбился в представления Гилберта и Салливана: тетя, младшая сестра отца, взяла меня как-то на «Иоланту». В этой опере было много лордов и фей. Существование фей показалось мне тогда понятнее и логичнее существования лордов. Вскоре после этого тетя умерла от пневмонии в больнице.

Под вечер моего дня рождения отец принес с работы картонную коробку. Внутри оказался черный котенок непонятного пола с мягчайшей шерсткой. Я немедленно назвал его Пушком и полюбил всем сердцем с первого взгляда.

По ночам Пушок спал на моей кровати. Я даже говорил с ним так, чтобы сестра не слышала. Мне казалось, еще чуть-чуть – и он начнет отвечать на человеческом языке. Этого, конечно, так и не случилось, но я не особенно расстроился. Пушок любил меня в ответ, и мне, ребенку, который на дне рождения вместо гостей увидел пятнадцать пустых стульев, этого было достаточно.

Не помню, спрашивал ли я одноклассников, почему они не пришли на вечеринку. Вряд ли – среди них у меня не было друзей, мы просто ходили в одну школу.

Я всегда схожусь с людьми медленно. В своем темпе.

Главное, что у меня были любимые книги и котенок. Я воображал себя знаменитым Диком Уиттингтоном, а Пушка – его котом и придумывал, как мы вместе поплывем к мавританскому султану и разбогатеем. А если Пушок все-таки заговорит, мы будем как сын мельника и Кот в сапогах…

Он спал на моей подушке и даже встречал меня из школы каждый день, сидя у забора прямо на подъездной дорожке. Так продолжалось, пока месяц спустя его не сбило такси искателя опалов, нашего нового жильца.

Меня в тот момент дома не было.

Я пришел из школы, но не увидел Пушка на дорожке. Зато мне встретился какой-то длинный смуглый незнакомец в клетчатой ковбойке. Он сидел за столом в кухне и пил кофе – запах сразу ударил мне в ноздри. В те времена единственным кофе, который мы знали, был горький-прегорький растворимый порошок в жестянках.

– У нас тут это. Неприятность вышла, – весело сказал мне гость. – Но ты не волнуйся.

У него был странный отрывистый говор, я такого раньше никогда не слышал. Потом мне сказали, что это южноафриканский акцент.

На столе перед гостем стояла картонная коробка.

– Черный котенок твой был? – спросил он.

– Его зовут Пушок, – ответил я.

– Ага, значит, твой. Случилась неприятность. Но ты не бойся. От трупа я избавился. Тебе ничего не надо будет делать. Не надо будет с ним возиться. Открой коробку.

– Что?

Он указал на коробку.

– Открой.

Искатель опалов был высоким и длинноногим. Он всегда носил ковбойки и джинсы, и только один раз я видел его в другой одежде – то была, можно сказать, наша последняя встреча. Еще у него на шее висела толстая цепь из тусклого золота. В тот последний раз, когда я его видел, она тоже куда-то пропала.

Я не хотел открывать его коробку. Мне хотелось зареветь, но при чужом человеке я плакать не мог. Мне хотелось похоронить своего друга в глубине сада, за ведьминым кругом, за грудой скошенной травы, в шатре рододендронового куста, где никто, кроме меня, не бывал. Хотелось оплакать его как следует.

Коробка дернулась.

– Тебе купил, – сказал искатель опалов. – Я всегда отдаю долги.

Я несмело открыл коробку, надеясь, что это розыгрыш и внутри на самом деле мой котенок. Но из-под крышки на меня зло уставилась рыжая морда.

Искатель опалов вытащил кота из коробки.

Это была огромная зверюга с обгрызенным ухом, рыжая и полосатая. Этот котище явно не любил, когда его засовывают в коробку, но я все же потянулся погладить его, хоть и чувствовал, что предаю память своего котенка. Кот в ответ обшипел меня, рванул прочь и забился в угол, не сводя с нас ненавидящего взгляда.

– Вот, пожалуйста. Кот за кота, – сказал наш новый жилец и взъерошил мне волосы мозолистой рукой. Потом он вышел в коридор, а я остался один на один с совершенно чужим котом.

– Его Монстром звать, – услышал я напоследок, но мне все еще казалось, что это какая-то дурацкая шутка.

Я открыл кухонную дверь, подпер ее, чтобы кот мог сбежать, и ушел. В спальне я упал на кровать и зарыдал, оплакивая Пушка. Когда пришли родители, мы, кажется, даже не разговаривали об этом.

Монстр прожил с нами неделю. Утром и вечером я подкладывал ему еду в миску Пушка, а потом он садился у задней двери и ждал, когда его выпустят. Порой мы видели, как он крадется по саду, скользя между кустами, порой его рыжая шкура мелькала в древесных кронах. Иногда мы находили в траве убитых им синичек и дроздов, но сам кот редко нам показывался.

Я скучал по Пушку и уже тогда понимал, что нельзя просто взять и заменить одно живое существо другим, но не осмеливался ныть. Родители бы даже не поняли, что меня так расстраивает: да, мой котенок умер, но его ведь заменили. Ущерб был возмещен.

Воспоминания нахлынули на меня, но, даже захваченный этим водоворотом, я знал, что скоро вновь все забуду. Потеряю все, что вспомнил, сидя на зеленой скамье у маленького пруда, который Летти Хемпсток называла океаном.