С детства я ненавидела одиночество. Завтрак под тоскливый звон серебра и молчаливые дороги в школу. Нахмуренные брови гувернантки вместо дружеских разговоров и тишину комнаты по вечерам. Единственное, что могло нарушить молчание этих холодных стен – звук фортепиано. Которое я тоже ненавидела.

Дома было тихо. Каждый занимался своими делами. Отец прятался в кабинете, зарывшись в бумаги. Мама разговаривала по телефону с одной из своих подруг. Прислуга суетилась на кухне.

Когда-то я мечтала прожить здесь всю жизнь, но чем старше становилась, тем яснее понимала, этот дом меня душит.

Я спустилась в столовую и попросила завтрак. На столе лежала стопка утренних газет, среди которых я заметила письмо. «Парижская академия моды», – гласил адрес.

Шесть месяцев назад я отправила им свои эскизы, ни на что не надеясь. Но спустя три недели на электронную почту упало письмо: «Предлагаем вам место в нашей школе. Двухлетнее обучение с дальнейшим трудоустройством».

В этот же день я заказала билеты в Париж, планируя обо всем рассказать Виктору. С его поддержкой, родители согласились бы оплатить мое обучение, вот только с той самой поездки все и пошло наперекосяк.

Ан-тон.

Имя отдавалось в груди болью.

Я закрыла глаза, прижав пальцы к губам, потому что сбежала, не в силах даже смотреть ему в лицо. Им обоим.

Но если Виктор с того дня не звонил и не писал, Антон оставил короткое сообщение: «Это была моя вина». Вот только я знала, это не так.

Я столкнулась с ним у выхода на следующий день.

– Можем поговорить? – мы отошли в сторону, встав у высоких арочных окон.

– Как ты? – как всегда первым спросил он. Каждый раз будто негласно добавляя: «Я выслушаю», «Я приму», «Я сделаю все, что необходимо»… «Я рядом».

Так долго я к этому разговору готовилась, ведь в прошлый раз наговорила много ужасных, непростительных слов, но сейчас все мысли вылетели за порог.

– Нормально, – ответила я. – А ты?

Его плечи едва заметно приподнялись. Действительно, глупый вопрос.

– Прости меня, Тони, – прошептала я. – Это было жестоко.

– Все в порядке.

– Нет, – я покачала головой, потому что испортила все. – Ты же понимаешь, ничего уже не будет как раньше.

– Может, оно и к лучшему?

Он протянул руку, и у меня замерло сердце.

– Тони, – прошептала я, погладив его резкий профиль взглядом. – Это была досадная ошибка. Все, случившее между нами.

Словно обжегшись, он тут же спрятал ладони в карманы. Ответил сухо:

– Разумеется.

Я опустила взгляд.

– Мне очень жаль.

Он накинул куртку и резким движением закрыл молнию до горла.

– Да, мне тоже.

Я попыталась сказать что-то ещё, но он отрезал:

– Ладно, Адель. Мне пора. Удачи.

И больше ничего.

Он ушел, даже не повернув головы, а я стояла там, где он меня оставил, не дыша, как будто кто-то со всей силы сжимал в кулаке мое сердце…

– Адель, – позвала мама, вырывая из воспоминаний. – Ты могла бы подойти?

– Да, конечно. Уже иду!

Первое, что я увидела, войдя в гостиную – букет красных роз. Такую охапку, что не только удержать – даже поднять невозможно.

Отец сидел за столом, мама на диване, молча наблюдая за моей реакцией, словно ожидая, когда я спрошу:

– Откуда они?

Но отец не ответил. Только мрачно кивнул сидящей напротив, с весьма недовольным видом, матери.

– Что-то случилось? – уточнила я.

Первая мысль, которая пришла в голову была о том, что они узнали про «Парижскую Академию». Диплом архитектора уже практически был у меня в кармане, и я знала, родители не одобрят еще одно образование, тем более столь дорогостоящее, но выбора не оставалось. Здесь и сейчас. Я должна рассказать им и попросить помощи.

– Мам, пап, я знаю, что вы переживаете за меня…

– Я сегодня говорил с отцом Виктора, – перебил отец. – Это правда? Почему ты ничего нам не сказала?

Виктора? При чем здесь Виктор?

Я перевела взгляд на мать. Она выглядела крайне раздосадованной.

– Мам, пап…

– Я знаю, ты обижена, – сказал отец. – Но прошу, подумай хорошенько. К тому же Кирилл всегда шел нашей фирме на уступки, это тоже нельзя со счетов списывать.

– Альберт, – перебила мать, – ну какие к черту уступки? Он изменил ей. А они еще даже не женаты!

– Что? – вырвалось у меня.

– Можешь уже не скрывать. Приезжал его отец. Извинялся. Сказал, Виктор очень сожалеет. Просил от его имени с тобой встречи.

На мгновение воцарилась тишина.

Я не могла поверить в то, что слышала. Зачем ему меня выгораживать? Ведь это я его предала. Я поступила нечестно.

– Это очень уважаемая семья.

– Не защищай его, Альберт!

Моя мать была из тех девушек, кто вышел замуж по расчету. И несмотря на то, что всем вокруг казалось будто мои родители без ума друг от друга, их отношения больше походили на хорошо отыгранный спектакль. Я знала, он хотел того же и для меня.

– Я не защищаю, просто предлагаю подумать. Все иногда ошибаются и заслуживают прощения. А мы, мужчины, чаще.

Мама вышла из комнаты, вскинув руки.

Она ведь не знала, что это я, а не он заслуживала того самого прощения.

– Просто поговори с ним, – подвел итог отец. И тоже ушел, оставив меня один на один с мыслями о том, что возможно я и правда совершила самую большую ошибку в жизни.

Сидя в машине, что везла меня на другой конец города, я водила пальцем по стеклу. Ощущая себя такой разбитой, как никогда. Понимая, что вот оно – то самое, о чем говорил отец. Партнёрство, доверие. Когда человек, находящийся рядом, всегда прикроет твою спину. Ведь с самого начала мы так идеально подходили друг другу.

Я помнила, как Виктор впервые подошел ко мне на приеме и изящно протянул руку, словно настоящий аристократ. В черном смокинге и белоснежной рубашке, с уложенными гелем волосами, он выглядел умопомрачительно.

И мир замер, глядя на нас.

Казалось, что вот он – тот самый момент, в котором я должна была оказаться. К которому шла всю свою жизнь. И земля скорее остановится, чем «мы» перестанем быть. А потом все начало рушиться…

Не без моей вины.

Когда водитель остановил у дома Виктора, я уже знала, что скажу. Войдя в парадную дверь, на лифте поднялась на последний этаж, но открыть ключом не решилась. Постучала.

Щелкнул замок, и я увидела его. В низко сидящих черных джинсах и белой рубашке. Я знала, что он надевал ее лишь по праздникам и, судя по виду, явно никого не ждал. Я устало выдохнула:

– Хватит, Вик. Поиграли и достаточно. Ты и сам прекрасно знаешь, что у нас нет выбора.

Мне хотелось снова почувствовать, что между нами все, как прежде, пусть даже в последние месяцы Виктор и держал жесткую дистанцию. Мне хотелось извиниться. Потому что все эти дни, не могла избавится от чувства, что предала его, а сейчас хотела сделать все возможное, чтобы он простил. Ведь свой шаг Виктор уже сделал.

Он раскрыл шире двери и произнес:

– Проходи.

Я медленно вошла в гостиную и села. Этот диван мне никогда не нравился. Слишком узкий и неудобный. Я подвинулась, но Виктор остался стоять напротив, подпирая плечом стену.

– Мы оба совершили много ошибок, – начала я. – В какой-то момент я просто запаниковала, потому что поверила всему, что говорили люди вокруг. А должна была верить тебе.

– Адель, послушай…

– Нет, не перебивай меня пожалуйста. Я хочу извиниться. Я много думала о нас в эти дни. Глупо рушить все из-за сплетен. Ты, я, Антон, девчонка – мы наделали много ошибок, но ты понимаешь меня как никогда. Наше положение, наши семьи....

– Адель. – Но договорить он не успел, потому что лежащий на столе мобильный начал шумно вибрировать. Виктор бросил на него раздраженный взгляд из-под хмурящихся бровей. Его брови всегда были гораздо темнее, чем волосы. Будто под стать глазам, чтобы соответствовать степени серьезности взгляда. Почему мне показалось, что он стал светлее?

– Извини, – произнёс он, взяв в руку телефон. – Ты не против, если я отвечу? Иначе он будет звонить бесконечно.

– Да, конечно.

– Десять минут. И мы продолжим.

Я кивнула.

Виктор вышел в другую комнату. Ему звонил отец. Я знала, потому что тон его голоса в такие моменты сразу же менялся, становясь более резким, серьезным, деловым.

Мой же смартфон, что я нервно крутила в руках, тоже пропикал входящим сообщением. Полина скидывала фотографии из Парижа.

«Дорогая Адель, прости, что так поздно, но мамин брат одолжил нашу камеру и не возвращал так долго, что мне пришлось уговорить Антона за ней ехать, а он не сильно-то любит дядю с тетей, хотя обычно он довольно милый, в итоге досталось даже мне, но тут уж выбор не велик, мне пришлось, ведь иначе как я могла доказать моим подружкам, что действительно была в Париже».

Я улыбнулась. Эта девчонка писала самые длинные сообщения, чем все мои знакомые вместе взятые.

«Я очень рада, что ты взяла меня в поездку, и Антон тоже рад, даже если он всегда хмурый и делает вид, что ему все равно. Приезжай к нам почаще, только скажи заранее и я попрошу маму приготовить морковный торт, не знаю, любишь ли ты морковный торт, но у нее очень хорошо получается, она же повар».

Я улыбнулась.

«Высылаю тебе фотографии. Я старалась, правда. Вот эта моя любимая», – а следом за словами на моем экране появилось фото, сделанное в самолете, по пути домой.

Мы с Антоном улыбались в камеру. Он только что поменялся со мной обедом, ведь когда стюардесса спрашивала «свинина или курица?», я уверенно ответила «курица», а внутри лотка из фольги оказалась странная, залитая сливками бурда, а я терпеть не могу сливки. Свинина же, выбранная Антоном, смотрелась просто великолепно. И он, глядя на меня сквозь черные стекла, так просто произнес: «Хочешь, поменяемся?».

Сердце снова заныло.

Виктор о чем-то препирался с отцом. Я пролистала еще несколько фото, ловя себя на мысли, что даже сквозь боль, улыбаюсь.

Вот они дурачатся с Полиной.

Вот мы втроем, отогреваем замерзшие ладони горячим шоколадом из уличного ларька, и все вокруг припорошено снегом.

Его татуировки крупным планом. Полина действительно любит снимать все, что кажется ей красивым. А ее брат такой.

Странный узор на лопатке, похожий на кельтский орнамент. Вензель слов. Нотный стан, сквозь который рвется на волю птица. Та самая татуировка, сделанная в честь девушки, которую он впервые по-настоящему полюбил. От осознания, что где-то живёт та самая, что смогла украсть его сердце, все внутри скрутило проволокой.

Я перевернула телефон боком, чтобы тщательно рассмотреть, и словно в калейдоскопе, когда из одной картинки вдруг появляется другая, увидела, что переплетения линий напоминают тюльпан.

Сердце зачастило.

«Тюльпаны, – проводив меня в тот вечер домой, ответил он сестре. – Её любимые цветы – белые тюльпаны».

Нет, не может этого быть.

Закрыв переписку с Полиной, я попыталась вспомнить, что могло произойти, когда он набил этот рисунок. Прокрутила ленту собственной фото галереи на год назад, а потом увидела запись. Мой день рождения. Мама попросила сыграть, я не хотела, но вынужденно согласилась. В тишине комнаты зазвучало фортепиано. Я приблизила видео. В уголке кадра, за спинами других, он стоял с букетом моих любимых цветов.

Я вдруг почувствовала, как плачу, вспоминая каждое случайно сказанное им слово. Каждое завуалированное признание, которых за этот год скопилось столько, что не сосчитать. Как он злился ни с того, ни с сего, болтал какую-то нескладную чушь, оставаясь со мной один на один в машине, каждый раз отворачивался, стоило лишь сесть на колени Виктору.

С детства я ненавидела одиночество…

Завтрак под тоскливый звон серебра и молчаливые дороги…

Я закрыла глаза, вдруг понимая, чего больше всего боюсь. И к чему иду по собственной воле…

С детства я ненавидела одиночество…

Я любила долгие разговоры по вечерам и тесные объятья. Переплетенные пальцы и руку на плече во время прогулки по улице. Я любила видеть, что нужна. Я любила, когда меня любят. И вдруг поняла, что все это время меня любил лишь один человек. По-настоящему. До безумия. Отдавая себя полностью.

И душа словно взорвалась изнутри. Любовь, которую я так долго искала, была совсем рядом. А я не замечала.

– Прости, – вернулся в комнату Виктор. – Иногда с ним сложно по-человечески разговаривать, – нахмурился он, говоря об отце.

Я подскочила, подошла к нему, взяла его такое знакомое лицо в ладони и прошептала:

– Забудь. Пожалуйста забудь все, что я только что наговорила.

Виктор замер, ошарашенно на меня гладя.

– Спасибо тебе за все. За то время, что мы были вместе. Что прикрыл меня от отца. Спасибо, Вик, но кажется… – я пыталась сдержать глупую улыбку. – Кажется, я должна быть не здесь.

Уже на пороге, обернулась, вспомнив:

– Да, а что ты хотел сказать?

Он сверкнул белоснежными зубами и, протянув мне ключ от их комнаты в академии, ответил:

– На этот раз, открой сама.

Впервые я по ступенькам бежала. Летела как ветер, совершенно наплевав на то, кто и что обо мне подумает.

Открыв дверь ключом, вошла. Вошла в сотый, наверное, раз, но все ощущалось иначе. Макса не было. Виктор переехал. Внутри казалось непривычно тихо.

Дверь одной из спален распахнулась, впуская в темноту очертания света. Дыхание сбилось, растворившись в воздухе рваным выдохом:

– Тони…

Он замер, удерживаясь рукой за дверной проем.

Захотелось бежать к нему навстречу, броситься в объятья и просить прощения за все сказанные прежде слова. Шептать, что это неправда, и я полная дура, и никто уже не встанет между нами, но жесткий взгляд пригвоздил к месту.

– Его здесь нет, – ответил Антон.

В сердце стало так больно, как не было, наверное, никогда, стыло и до обидного горько. И вдруг я поняла, каково это. Что он чувствовал все эти месяцы.

– Я не к нему приехала.

Все в его виде показывало, почему мне больше не стоит приближаться. Давать даже самый крошечный повод. Я ведь понимала, что обществе, к которому принадлежу, наши отношения невозможны. Но ведь и Антон это знал. С самого начала.

И я ждала.

Чего?

Шага навстречу в качестве знамения. Бессловесного подтверждения: «Да, я знаю, будет трудно, но я с тобой».

«Ну же, Тони», – мысленно прошептала я, испытывая судьбу.

И вдруг он шагнул. Не зная, что за условия я ставила вселенной.

Без раздумья я бросилась ему навстречу, прижавшись губами к губам, тихо прошептала: «Прости-прости-прости!»

Хотелось, чтобы он обнял крепче. Настолько, чтобы дышать стало трудно.

Потому что он здесь. Со мной. Он все еще любит меня.

Я покрывала поцелуями его лицо, глаза, губы. Каждый шрам, от самых крошечных до того, что рассекал половину лица от брови до подбородка.

– Адель, Адель, – не то, улыбаясь, не то пытаясь понять, что случилось, повторял Антон, а потом стер с моей щеки слезу и, аккуратно отстранив, спросил:

– Эй, почему ты плачешь?

Я прошептала:

– Потому что мне так жаль. Так жаль, что я так долго не видела самого главного.

– О чем ты?

– Морис Равель «Печальные птицы». Я играла ее на день рождения назло матери. Самая неподходящая празднику мелодия. И ты принес мне белые тюльпаны, но так их и не подарил.

– Прямо передо мной тебе вручили огромный букет роз. Почти с твой рост.

– Антон, – я уткнулась лицом в его плечо. – Разве ты не знал? Я ненавижу розы.

Он провел рукой по моей спине и скомкано прошептал:

– Но разве все не было ошибкой?

Я обвила руками его шею и поцеловала. Безумно. Страстно. Как ни целовала еще, наверное, никого и никогда. Как будто от этого поцелуя зависела моя жизнь.

– Адель.... Мы ещё… Мы ещё можем попробовать остаться друзьями, – в секундных перерывах между вдохами пытался сказать он. – Пока не поздно. Пока…

Я притянула его за ворот футболки ближе, не дав закончить.

– Молчи!

Приложив палец к его губам, отодвинулась и, глядя в глаза, произнесла как можно разборчивей:

– Я хочу тебя, Уваров. Со всеми твоими шрамами и без них. Не как друга. Как самого прекрасного из парней. – Впервые за несколько недель, чувствуя, что по-настоящему счастлива, улыбнулась и прошептала:

– Тони, я, кажется, люблю тебя. И хочу полностью. И навсегда.