Прислонившись лбом к стеклу автобуса, я наблюдала за проносящимися вдоль дороги домиками родной деревни. Виктор оставил деньги на такси, но я решила его добротой не пользоваться. Этот жест казался отчего-то расточительностью.

Погруженная в собственные мысли я выдохнула, на стекле осталось белое облако, на котором, как в детстве, я нарисовала пальцем сердечко. Спустя пару секунд оно исчезло, еще больше заставляя гадать, не исчезнет ли точно также то неуловимое чувство, промелькнувшее вчера между нами?

В голову лезли мысли, одна волнительнее другой. Бабушкина болезнь, больница с ее белыми стенами, помощь Виктора и конечно финальная нота этого безумного нового года – поцелуй. Первый и последующие. Значат ли они что-то? Изменятся ли наши отношения теперь? А вдруг, все случившееся не более чем мимолетная слабость? Вспышка? Порыв?

Мое беспокойство было глупым, но я не могла от него избавиться.

«Надо поговорить», – написал утром Виктор, но о чем конкретно, уточнять не стал. Он вообще писал мало. Сухо и скупо. И хотя я знала, он не из тех, кто заваливает девушку сердечками и романтичными признаниями, несмотря на это к моменту возвращения в академию, успела накрутить себя до такой степени, что боялась предстоящей встречи сильнее, чем региональных соревнований.

Стоило пересечь порог академии, от Пашки пришло сообщение:

«Ты и я, в двенадцать. На нашем месте в кафетерии. Что думаешь?».

Надо бы рассказать ему, что возможно в нашей дружбе теперь все изменится.

«Ок, – написала я. – Если придёшь раньше, закажи мне капучино с корицей»

«Договорились».

Мы вышли с разных концов коридора одновременно, друг другу навстречу, улыбаясь и поздравляя с новым годом!

– Как бабуля? – спросил Пашка, закинув руку на мои плечи. Признаться, я больше не шарахалась объятий с ним. После недели, проведенной с Виктором, этот блок на прикосновения начал таять. Да и Пашка уже не был чужим.

– Она в порядке, – улыбнулась я. – В первый же день после возвращения, принялась за уборку. Заставила меня перемыть все советские хрустальные люстры и начистить столовое серебро. Кажется, готовит мне приданое.

– А есть повод?

– Ну, как она говорит, если уж твой характер никто не вынесет, то может хоть на серебро позарятся.

Мы дружно рассмеялись.

В кафетерии было многолюдно, несмотря на праздники. Встав в хвост очереди, я оглянулась по сторонам, пытаясь отыскать глазами другие, светло-серые. Потому что точно знала, он здесь.

– Знаешь, я рассказал о случившемся маме. О том, как ты помогла мне, – сказал Пашка. – Ты на самом деле спасла меня, Ди.

Я похлопала его по плечу.

– Даже самые лучшие люди иногда оступаются. Так что не нужно благодарности. Просто больше не влипай никуда, ладно?

– Да, конечно, – кивнул он. – Знаю, это возможно преждевременно… Но мама очень хотела с тобой познакомиться.

Пашка продолжал что-то тараторить над ухом. Но я уже не слышала.

Потому что в глубине зала, за привычным столом у окна, в центре, заметила того, кого искала все утро взглядом.

На нем была слегка свободная белая рубашка, которая ему очень шла. Рукава чуть подвернуты, на запястье блестели часы. Рядом, примостившись у подоконника, о чем-то увлеченно рассказывал Макс. Кто-то подошел к ним поздороваться. Север повернулся, и мы встретились взглядами.

Вокруг как обычно толкотня. Смех, гомон.

Одними губами он произнес «Привет».

И не осталось никого. Только мы двое.

И пусть взгляд Севера такой, что все вокруг должно инеем покрыться. Коркой льда. Я знала, что внутри горит огонь.

А потом он улыбнулся. Незаметно, уголком губ. И сердце подпрыгнуло в груди.

Вот только сердце не знало, что в ту же секунду оно упадет и разобьется. Компания парней, закрывающая стол Севера отошла, и я увидела рядом с ним Адель. Как и всегда, она держала его за руку. И только тогда я поняла, что было написано на лице парня. Извинение. Жалость. Неловкость.

Он и не собирался ее бросать. Король и Королева по-прежнему вместе.

Я едва не задохнулась.

«Надо поговорить».

Еще вчера я так упрямо верила, что в жизни бывает по-другому. Но нет, увы. Каждый получает лишь то, что отсыпано ему Вселенной. Правда у одних в небе окно размером с дирижабль, а у кого-то лишь приоткрытая форточка. Таким действительно стоит довольствоваться лаконичным: «Лучше синица в руках…».

Народная мудрость та еще стерва.

Пашка болтал фоном, Адель опустила голову Виктору на плечо. Ситуация складывалась деталь за деталью. Как мозаика. Безжалостно расставляя всех на свои места.

«Лучшие достаются лучшим. Разве ты забыла?»

– Ди, ты слышишь? Ты согласна?

В голове вдруг стало пусто. В горле сухо. А внутри, в сердце – больно настолько, что я боялась даже вдохнуть. Прошло два дня, но облизнув губы, я все еще чувствовала вкус детского шампанского, лимона, мяты и самого большого в жизни разочарования.

Захотелось отвернуться, опустить взгляд, но я продолжала стоять на месте, словно статуя, неотрывно глядя как Виктор, обернувшись, дарит окружающим одну из своих редких улыбок, хотя глаза его не улыбались.

А ведь на какое-то мгновение я действительно поверила в искренность его слов. Только все, что случилось, произошло в иной жизни. Здесь же, в Карточной Долине пешке никогда не стать королевой, давно стоило запомнить.

Я подняла глаза. Паша, улыбаясь, ожидал ответа.

– Что? – переспросила я. – Что ты говорил?

– Говорю, идем вечером ко мне. Познакомлю с мамой.

Голова к этому моменту раскалывалась до такой степени, что его дальнейший бубнеж фоном я уже не слышала. Мне просто хотелось убраться отсюда подальше. Уйти и не возвращаться.

– Ну так что? Это значит да?

Я кивнула.

– Отлично! Зайду за тобой после тренировки! Через час.

Я зажмурилась, почувствовав, как чужие губы поцеловали в висок. Слишком грубые и горячие.

И снова не те.

Север.

Пять букв, которые могут разрушить жизнь и разбить сердце.

Вернувшись в свою комнату, я опустилась на кровать. На спинке стула висел пуловер Севера. Тот самый, что он забыл у меня дома. Сначала я хотела запихнуть его в шкаф, с глаз долой, но потом поняла, что все мои вещи станут пахнуть как он. А этого я уже не вынесу.

Север как плесень во влажном помещении – везде распространял свое влияние. И я не хотела, чтобы и в моей комнате он захватывал территорию. Поэтому я скомкала кофту, бросила на стол и отвернулась.

Телефон в кармане прожужжал, вибрируя. На экране высветилось болезненное: «Виктор». Зачем я его переименовала?

Я сжала зубы, глядя на зеленую кнопку, все еще ощущая на губах вкус предательства, а потом, не раздумывая, выбрала красную, засунула телефон в сумку и принялась собираться. Спустя минуту Виктор перезвонил снова, и тогда я его отключила вовсе.

С меня хватит!

Мы ехали домой к Пашке.

Признаться, я и сама не понимала, почему согласилась. Заранее зная, что не смогу ему дать того, о чем он мечтает. К счастью или к сожалению. Потому что уже никто не был в силах мне помочь.

Начав тонуть, люди реагируют по-разному.

Кто-то долго не сдается, продлевая свое существование на вдох, чтобы перегруппироваться, собраться с силами и сделать рывок наверх, к воздуху. В надежде на протянутую руку.

Кто-то сразу опускается на дно, растеряв всякую надежду. Медленно, точно зная, что уже никогда не выплывет. И не важно, из моря ли, или собственной жизни.

А кто-то, такие как я, однажды узнав, что океан может убить, уже никогда к нему больше не приближается. Северный ледовитый мне оказался не по силам.

Автобус остановился, и Пашка не помог мне выйти. Не то, что бы я сильно этого ждала. Восемнадцать лет ведь выбиралась из маршрутки самостоятельно, но почему-то подумала, что даже когда мы были врагами, Север всегда подавал мне руку.

Ветер забирался под воротник, пробегая мурашками по спине. Январь наконец вспомнил, что он зима, и щедро разбросал на ветки белые шапки. Я знала, через пару дней, они растают. А пока просто смотрела под ноги, глядя на черные следы, которые оставляли Пашкины ботинки на земле и вдыхала запах свежевыпавшего снега.

Пашка, как и полагается порядочным синицам, жил в пятиэтажке, простой бетонной коробке на краю города. На последнем этаже обшарпанного подъезда с посеревшими стенами, когда-то выкрашенными белой известкой, сейчас же расписанными чем попало, и с висящими горелыми спичками на потолке.

Пока мы поднимались, я думала, каково ему каждый раз возвращаться сюда из Карточной Долины? Потому что разница казалась настолько колоссальной, что невозможно было не впасть в уныние.

Дверь нам открыла крошечная женщина с тонкими руками, скромной улыбкой и глазами, из которых утекала жизнь. Вытянутое лицо, едва различимые брови, а на голове вместо волос – платок. В мелкий цветочек.

– Диана, друг вашего сына. Просто друг, – протянула я руку, решив заранее расставить акценты, хотя меня ни о чем и не спрашивали. Мало ли.

– Анна Степановна, – представилась женщина, пожимая мою руку. – Просто мама вашего друга, – неожиданно широко улыбнулась она.

И уголки моих губ в ответ тоже поползли к верху.

***

В течение ужина мама Пашки то и делала, что подкладывала мне в тарелку домашние разносолы, повторяя, что мне нужно больше есть, а то ветром сдует, хотя, я могла поклясться, мы с ней носили один размер. Пашка ел молча, то и дело бросая на нас неловкие взгляды. Они с мамой не были похожи, но когда улыбались, от их глаз разбегались одинаковые тонкие морщинки, словно солнечные лучики. И они согревали.

После ужина я вызвалась вымыть посуду. Но, мысленно вернувшись на полдня назад, к тому, от чьего взгляда замирала душа, выронила из рук тарелку, разбив салатник и два блюдца.

– Боже мой, простите, – лепетала я, краснея и бледнея с очередностью в дыхание. – Я верну вам новые. Бабушка всегда говорит, что я растяпа.

Пашкина мама лишь опустила мне на плечо руку и ласково произнесла:

– На счастье!

Я замерла все еще с мыльной пеной на руках. Глядя на нее едва ли не слезящимися глазами.

– А будет оно?

– Ну разумеется, милая. – И вдруг она замахнулась и грохнула старенькую советскую чашку.

А потом протянула другую мне.

«Ну же, давай», – подсказывая взглядом.

Я неуверенно коснулась белого фарфора. Прошептала:

– Жалко ведь.

Она покачала головой. Я улыбнулась, подняла руку и со всего маху, выплескивая боль, злость и поражение, разбила чашку об пол.

На шум прибежал Пашка, но так и застыл у порога, глядя на нас, безумно смеющихся, среди осколков посуды.

На крошечной кухне мы пили чай с вареньем. Плечи обволакивало теплым шерстяным платком. И мне очень реалистично удавалось притворяться, что я на своем месте, что я счастлива. И улыбаться, внося в этот дом чуть больше света и жизни. А еще радости.

Как-то раз, Леся сказала мне, что я на самом деле похожа на Солнце.

– Лесь, я ведь не рыжая. И веснушек у меня ни одной нет. Даже на носу. Вон, посмотри.

– Ты не понимаешь, – отмахнулась она. – Это другое. Рядом с тобой теплее. Может поэтому все так хотят забрать себе хотя бы кусочек?

– Откусить и спрятать.

И мы рассмеялись.

А сейчас, сидя на стареньком табурете, я поняла, иногда другому человеку слишком холодно и согреть его может только чужая улыбка. И я улыбалась. Так, будто действительно была пламенем.

«Зажженный светильник не ставят под сосуд. Но на подсвечник, чтобы все входящие видели свет»7.

А еще у него никогда не спрашивают, сколько боли ему тот самый свет стоит. Но разве это важно?

На прощание Пашкина мама подарила мне плед. Похожий на те, из которых шьют плюшевых медведей. В огромной квадратной упаковке из прозрачного полиэтилена. Я отнекивалась от него как только могла, но она была неумолима.

– В честь прошедшего дня рождения!

– Не нужно.

– Пожалуйста, ради меня!

Ну как я могла отказать?

В это время Пашка обнимал меня за плечи, а я обхватила его свободной рукой за талию, в ответ. И даже согласилась как-нибудь встретиться в городе, после каникул. Может бабушка права, и люди на самом деле веками копили мудрость, которой я упорно не хотела следовать? В конце концов синицы не чем не хуже наглых самовлюбленных журавлей.

В общежитие мы вернулись уже в десять вечера. Вернее, я вернулась, а Пашка остался дома на выходные. Он усиленно порывался меня проводить, но я настояла, чтобы не выдумывал. В конце концов со мной был плед, так что я уже не чувствовала себя одинокой. К тому же, весь вечер он то и дело старался ненароком меня коснуться, а взгляд его был нетерпелив и полон предвкушения, что немного пугало. Слишком мало прошло времени.

Включить телефон я осмелилась только в такси. Глядя на множество пропущенных звонков, зажмурилась, крепче прижимая к себе подарок. Глаза уколола обида, жгучей пеленой застилая взгляд. Машина остановилась. Расплатившись, я вышла на улицу, вдохнула морозный воздух и сделала шаг. Потом второй. Зная, что после тысячного станет легче. Надо лишь перетерпеть.

На Карточную Долину опустилась ночь, и общежитие академии встретило меня тишиной. Захлопнув дверь, я устало облокотилась на нее спиной и выдохнула. Свет был не включен. Леся собиралась встретить рождество с родителями, так что раньше конца недели её ждать не стоило.

Вот и славно.

Никто не помешает мне прорыдать следующие несколько часов в подушку, чтобы утром проснуться и начать с чистого листа.

Но не вышло…

– И где ты, изволь ответить, до ночи шарахалась? – раздался из темноты ледяной голос. Я едва не подпрыгнула. Если бы не знала каждую его с хрипотцой ноту, точно скончалась бы от разрыва сердца.

Глаза привыкли к темноте и теперь я могла разглядеть в кресле знакомый силуэт, привычно вытянувший длинные ноги.

– Зачем пришел?

Север поднялся и медленно подошёл. Когда он не хромал, ему удавалось двигаться практически с кошачьей грацией.

Мне пришлось задрать голову, чтобы посмотреть ему в глаза и, набравшись смелости, произнести решительное: «Уходи, и больше не возвращайся». Но только я раскрыла рот, он опередил меня, сверкнув взглядом:

– Соскучился.

Нет. Только не снова.

Я рванула в сторону, но Виктор схватил за локоть, останавливая.

– Отпусти, – попыталась вырваться я, но оказалась прижата к собственной двери.

– Где ты была? И почему выключила телефон?

Он говорил так, словно имел на это право, хотя это не так. Как я устала от них от всех! От Пашки, что каждый раз проверял крепость моих границ, от Севера, который вообще решил, что имеет власть их устанавливать. Никому я ничего не должна!

– Не твое дело, – отгрызнулась я, тут же растягиваясь в улыбке, понимая, что не смогу остановиться. – Чем поджидать меня, смотрел бы лучше за своей девушкой. А то, кто знает. Может пока ты здесь, она в постели твоего лучшего друга окажется.

– Что ты несешь?

Я ухмыльнулась.

– А может, это у вас любовь такая, прогрессивная, а Север? – съязвила я, хотя единственный вопрос, который мечтала задать, был заключен в трех простых словах: «Вы снова вместе?».

Он окинул меня взглядом, несправедливо колючим.

– Ревнуешь к Адель, а сама за моей спиной спелась с баскетболистом, – раздраженно выплюнул он.

– Не с кем я не спелась.

– А это что? – кивнул он на стоящий у моих ног подарок.

– Сам не видишь?

– Плед? – ошарашенно спросил он. – Какого черта он подарил тебе плед?

– Это не от него. От его мамы. На день рождения.

– Черт, день рождения…

Он запустил ладонь в волосы. Закрыл глаза.

Я не ждала от него поздравлений. Он ведь не знал. Но почему-то такая мелочь вдруг разрослась между нами словно огромная стена, которая с каждой секундой молчания становилась все больше.

– Он целовал тебя? – вдруг произнес Север.

Должна ли я говорить? Есть ли вообще разница?

– Даже если так… – постаралась произнести я достаточно твёрдо, – …это больше не твое дело, Северов?

Теперь каждое слово отдавалось в ушах ударом молотка. Словно гвозди забивая слова глубоко под кожу.

– Какой в этом смысл, – повторила я, – если сегодня утром ты сам был с Адель?

И внутри меня что-то снова сломалось. Потому что, когда я произнесла эти слова вслух, подтвердила сама себе – мне не показалось. То, что я видела утром – правда.

Глаза Северова потемнели, наполняясь сумраком ночи. Серебристую луну заслонили грозовые тучи. Черные.

– Мы расстались с Адель в день бала, – сказал он сухо и бесцветно. – И не сходились больше.

– Я видела сегодня.

– Я пытался поговорить, ты выключила телефон.

– Еще и в список заблокированных добавила. Так что можешь продолжать звонить – удачи.

Он устало запрокинул голову. Видимо, перенял мою привычку – чтобы не взорваться – досчитать до десяти. Глупец, он еще не знал, что не придумали такого числа, добравшись до которого становилось хоть сколько-нибудь легче.

– Даже не хочешь выслушать? – тихо произнес в темноту ночи.

– Нет.

– Жестоко.

– А по-другому не получается.

Вытолкнув из горла мигом потяжелевший воздух, я облокотилась на стенку и закрыла глаза. Смотреть на Севера сквозь застилающую пелену ненависти теперь было невыносимо. Мы не пара. Не друзья. И больше не враги. Теперь я не знала, кто мы друг другу.

– Диана, – от того, как он произнёс мое имя, из глаз едва не сорвались слезы.

Он обхватил мое лицо двумя руками, водя большими пальцами по щекам. Прикоснулся к кончикам моих губ, срывая с них вздох.

– Я обещаю, что докажу тебе, что не врал, Мушкетер.

Я зажмурилась сильнее.

– Дай мне шанс, пожалуйста.

Север ждал. Нависая надо мной на расстоянии поцелуя, но не касаясь губ. Будто решив окончательно добить, и плевать каким способом. И каждый раз, когда он делал так, все внутри кричало «беги». Беги, как можно дальше. Вот только я все время делала совсем наоборот.

Гордость, обида, злость – все растворялось словно соль в воде, перерождаясь в тихую истерику, которая так и норовила перелиться через край. Желать совсем иных прикосновений.

Как тогда. Когда губы горели.

Удивительно, как вообще мы не спалили все вокруг, потому что те поцелуи напоминали лесной пожар, сносящий все на своем пути. И эти воспоминания сводили с ума.

Но я слишком часто ошибалась.

Я хотела быть с ним. Но не могла.

– Не надо доказывать, – сказала я предельно собранно и спокойно. – Я знаю тебя. Знаю гораздо лучше, чем многие здесь. Именно поэтому я не хочу… Ничего больше.

Виктор вздрогнул, словно я током его ударила.

– Ты на самом деле такого плохого мнения обо мне?

Я пожала плечами.

– Никогда не строила иллюзий на твой счет.

– Тогда в чем дело?

– Давай разойдемся миром, – попросила я.

Он вернулся к столу и подхватил пальто. Вот и все. Вот так оно и закончится.

– Будь я благородным принцем я бы тебя отпустил, – холодно произнес Север. – Но я не принц. И раз ты об этом знаешь, тебе же будет легче.

Рывком он открыл дверь.

– Завтра в пять утра буду ждать у центрального входа. Собери вещи на несколько дней. Ты должна сама увидеть. А потом решишь.

Я фыркнула и отвернулась, гордо задрав подбородок.

– Никуда я с тобой не поеду.

– А я тебя и не спрашиваю. Если завтра тебя не будет на месте, вытащу из комнаты силой. И поверь, закрытые двери меня не остановят.

А потом ушел.

Да как он вообще смеет мне указывать?

Выглянув в коридор, я крикнула ему вслед:

– Это мы еще посмотрим!

Но он даже не обернулся.

Я хлопнула дверью и пнула от злости плед.

– Чтоб тебя, Виктор Северов!