Оскорбленное Величие

Сие событие столь прискорбно, что сердце трепещет от боли, когда мысль о нем приходит в голову. В самом деле, предали Его Императорское Величество Петра Федоровича, последнего прямого отпрыска великого Петра, истинного преемника Российского Престола. Её Императорское Величество Елизавета Петровна вознесла сего благороднейшего отпрыска наследного дома до звания Великого Князя и Наследника. После скорбной кончины Елизаветы Петровны, Великий Князь Петр Федорович восприял венец Государя, став Его Императорским Величеством.

Вся недолгая жизнь Его Величества была посвящена неустанным трудам во благо Отечества, дабы провести реформы, кои бы укрепили державу Российскую. Однако труды сии оказались недостаточными, ибо времени для царствия помазанника божия было отпущено весьма немногое, до горести малой толики. Тем не менее, вся недолгая жизнь его величества была отдана делу преобразований.

Но величайший обман постиг Его Императорское Величество Петра Федоровича, истинного наследника престола Российской империи. Венчанная супруга его, благородная немка, принцесса София Фредерика Августа, принявшая при святом крещении имя Екатерина Алексеевна, не явила себя ни верной подругой жизни, ни доброй матерью чад своих. Она предалась пороку, связав свое имя с теми, кто был недругами Отчизны нашей и ее Императора. Те люди, злобные сердца коих были исполнены ненависти, склонили её к совершению ужаснейшего деяния – свергнуть законного государя, своего мужа.

И содеянное преступление было задумано лишь для того, чтобы взойти ей на престол и править самовластно. Не может быть прощено такое злодейство.

В моих руках оказались документы, имевшие отношения к тем дням и хранившиеся в моем семействе долгие года. Теперь перед мысленным взором те ужасные события предстают так ясно, словно я сам был свидетелем всего происходящего. Я в последующих листах изложил их настолько последовательно и просто, как только мог, чтобы сохранить эти воспоминания для последующих поколений. Позвольте мне пригласить вас проследить за нитью моих размышлений, исторических фактов и печальных событий, которые воспоследовали.

Убийство законного царя стало началом конца для порядка и законности. Неисчислимы принесенные жертвы. Кровавый шлейф накрыл Россию.

***

Опус первый.

– Другого способа спасти Россию я не вижу, господа, – Никита Панин был серьезен и краток как всегда. Он с недовольством посмотрел на переговаривающихся в углу братьев Орловых.

Кто-то из них крикнул:

– Да что он за самодержец такой. Не коронован, не помазан на царство. Вместо того, чтобы короноваться в Москве, как предками положено, в Данию собрался с войском. Сковырнуть такого царька, и вся недолга. Фридрихов выкормыш, недоумок, каналья.

От окна откликнулся широкоплечий хмурый Пассек:

– Что тут думать. На царствие матушку Екатерину. Достойнейшая прогрессивная правительница, ученица Вольтера, Монтескье и Бейля.

– У нас есть законный наследник Павел Петрович, Екатерина может стать регентом при малолетнем сыне, – осторожно заметил Панин.

– Не дело говоришь, Никита Иванович. Нужен ли на престоле отрок? А за матушку Екатерину вся гвардия стоит. Сейчас надо действовать, пока она в Петергофе обитает.

Панин проглотил заготовленное возражение. Он почувствовал, что у Екатерины сейчас явный перевес, ему его не преодолеть. Как раз накануне у них с Екатериной случился разговор, в ходе которого его политическая противница впервые заговорила о том, что ее некоронованный супруг вдруг при каком-то стечении обстоятельств может потерять трон. И она явно приглашала его на свою сторону, спрашивая совета, как поступить в случае такой оказии.

Во время личных разговоров с Екатериной опытный дипломат Панин всегда чуть терялся, попадая под обаяние женщины, которую всю жизнь, с самого рождения готовили быть властительницей. Он чувствовал личную слабину и сердился, когда ловил себя на такой мысли. А императрица только пристально, очень внимательно смотрела на него своими темно-голубыми глазами, которые могли быть то строгими, то наивными, то мудрыми. Панин чувствовал, что сейчас у него нет такого ресурса, что помог бы переиграть эту женщину.

Все же он не побоялся предложить ей вариант стать регентшей при малолетнем сыне. А потом дипломат сидел и с истинным наслаждением слушал императрицу, которая, как хорошая актриса, отыгрывала сначала согласие подчиниться обстоятельствам и стать регентшей, потом скорбь о своей печальной судьбе, о том, что она несчастна и покинута всеми, кроме… гвардейцев.

В голове у Панина молнией пронеслись резоны о том, что на его стороне поддержка определенных кругов дворцовой знати и личный авторитет, а на стороне очаровательной женщины, которая делала вид, что просит его совета, несомненная мощь гвардии. К сожалению, на тот момент гвардия перевешивала. И ему пришлось тогда сказать эти слова: «Однако ваше искреннее желание, государыня, гораздо сильней гвардии: ведь како похощете вы, тако и будет».

Два собеседника ласково, иносказательно, исподволь нащупывали слабые стороны друг друга, однако все же приходилось искать пути соприкосновения и заключать перемирие, потому как избавить Россию от царя Петра Федоровича было важнее личных амбиций. Со стороны кадрового дипломата Панина были влияние опытного вельможи, глубокие знания иностранных дел, личные знакомства в монархических домах Европы. Но Екатерину поддерживала гвардия, братья Орловы и многие блистательные царедворцы. В данный период времени это имело определяющее значение. И Панин был вынужден выбрать меньшее из зол.

Сейчас он слушал, что говорят гвардейские вельможи, и понимал, что все сделал правильно. Финальную точку во внутренних противоречиях поставила встреча с любимцем войск, богатейшим человеком, гетманом Кириллом Разумовским.

Было абсолютно очевидно: маленькому голштинскому принцу судьба приготовила два трона – российский и голштинский. Но ему был велик даже маленький голштинский, объять слабым умом бескрайнюю Российскую Империю Петру было не дано. Он называл Россию проклятой страной и боялся ее как ребенок, впервые оставленный дома в одиночестве. Потому и создал рядом с собой убогий голштинский мирок, призывая на хлебные должности своих голштинских родичей, и прятался в нем от России. Это не Император великой страны.

С гетманом Панин тоже пытался продвинуть идею регенства Екатерины, но Разумовский был тверд – на царство Екатерину.

Далее события разворачивались стремительно. По доносу был арестован один из заговорщиков Пассек, под странным домашним арестом оказался граф Григорий Орлов, а гетман Разумовский распорядился тайно печатать манифест о воцарении Екатерины. Войска забурлили, недовольные пересмотром итогов войны и выводом всех сил с завоеванных кровью и жизнями российских воинов территорий.

Алексей Орлов и Василий Бибиков явились в Петергоф к Екатерине, которая еще почивала. Спешно одетую императрицу привезли в Петербург. Измайловский и Семеновский полки были первыми, кто присягнул на верность императрице. Петербург ликовал и лился нескончаемой рекой к Казанскому собору, где прошел краткий молебен с многолетием самодержице Екатерине II и наследнику цесаревичу Павлу Петровичу. Императрица вступила в Зимний дворец.

В это время император Петр находился в Кронштадте, готовясь к походу на Данию. В Петергофе, куда он направился, чтоб накануне Петрова дня присутствовать при большом обеде в Монплезире у ее величества императрицы, он уже не нашел ни Екатерины, ни ее ближников. Зато там его застал посланец принца Георга Голштинского с запиской о том, что в Петербурге войска и народ присягают Екатерине.

Невеликий двор, который сопровождал отвергнутого царя, предлагал ему даже бежать сразу в Голштинию. Свергнутый царь орал, бесновался, требовал от всех плана действий, давал разноречивые приказы, но уже никак не мог изменить ситуацию. Жена, которую он всегда ненавидел, переиграла его.

В это время в Зимнем дворце царила эйфория от того, что получилось избавиться от несносного государя. Войска присягали Екатерине целыми полками. По городу с утра ходили кем-то пущенные слухи, что царь упал с лошади и разбился.

Екатерина же отдала приказ арестовать Петра и сама в форме лейб-гвардии Семеновского полка выдвинулась во главе войска в сторону Петергофа. Петр с оставшимися ему верными людьми срочно на яхте выехал в Кронштадт, но его туда уже не пустили. Из Ораниенбаума он послал письмо Екатерине, где соглашался на отречение. Никита Панин составил манифест и 29 июня 1762 года Петр его подписал, после чего его под сильным конвоем отвезли в Ропшу.

Переворот свершился. И впоследствии разговоры о царственных сидельцах – Ропшинском узнике Петре Федоровиче и еще в пеленках венчанном на российский престол Шлиссельбургском узнике Иване Антоновиче – то затихали, то всплывали вновь. И тот, и другой сидельцы долго не прожили и были похоронены без царских регалий, по-простому. Их не стало, а нарыв разрастался и грозился прорывом. Он не мог не прорваться.

***

Перевернув последний листок, Мирошников задумчиво протянул:

– И что? Уже сколько лет прошло, а разговоры о тех днях и сейчас не стихают, очень часто становясь темой для обсуждения в разных тайных кружках, которыми занимаются жандармерия и прочие службы. Зачем мне нужна эта информация, эта версия давних событий? Почему она так эффектно доставлена, упакованная в рябиновый антураж, изрядно нашумевший в городе?

– Думается, Константин Павлович, – прогудел Горбунов, – этому ловкому господину было очень нужно, чтобы бумаженции эти попали именно к вам. Потому так драматично и обставлен сей спектакль. Мы с вами ломали голову, почему такие малые ущербы были в этих, как вы остроумно высказывались, недоограблениях. Хитрый вор развел эту криминальную историю вокруг рябиновых лоскутов, чтобы у всех на устах была эта история и чтобы сильно заинтересовала вас, а теперь вам подбросил интересующую его важную информацию.

– Или ту, которую лично он считает важной. Рябиной он и подчеркнул важность передачи. И надо видимо понять, почему именно изобретательный преступник считает эту информацию столь важной, – подхватил Мирошников.

– Может, вся важность этой информации сформировалась только в его голове? Он сам что-то придумал, поверил в важность собственной придумки и теперь планирует заставить следственные органы поверить в эти измышления? Может ли наш преступник быть больным на голову человеком. Как думаете, Алексей Карпович?

Доктор, пристроившийся на краю стола Мирошникова, задумчиво проговорил:

– Любой человек, ставший на путь преступления, в той или иной мере больной человек. Меня в данной ситуации удивляет другая вещь. Вы обратили внимание, господа, что начало послания написано в одном тоне, а сама история описана другим языком и штилем. Вам не кажется, что письмо писано разными людьми?

– Да, мне пришло это в голову. Но почерк! Почерк один.

– Ну, он мог просто переписать своим почерком чье-то сочинение. Причем, сочинение это имеет характер пасквиля и порочит славное имя государыни Екатерины.

– Мне доводилось слышать подобную версию тех давних событий. Когда служишь в полиции, всякая гадость в руки попадает. Не так ли, Константин Павлович?

– Абсолютно солидарен, Аркадий Михайлович. Кстати, в студенческой среде муссируется эта тема довольно часто. Но меня все же больше интересует, зачем подобный документ подброшен именно мне. Я плохо верю в планы преступника привлечь меня к своим воззрениям, начатые с того, что моя прислуга оказалась приголубленной по голове. Неужели это все только для того, чтобы я прочитал эту, так называемую, книгу.

Горбунов, посасывая потухшую трубку, стремительно ходил из угла в угол тесной комнатки. Внезапно он остановился:

– А вы правы, Константин Павлович! Книга! Опус первый! Этими подсказками лихой человек предупредил, что будет опус второй, опус третий! И когда-то будет эпилог.

– Не исключено, – Мирошников мрачно пошутил, – надеюсь, в ходе этого увлекательного действа мы не будем перед каждой новой главой находить здесь чуть живую Клавдию. Иначе мне придется нанять прислугу, которая будет ухаживать за ней, и охрану, которая будет защищать ее от злодейских посягательств.

– И я бы еще не забывал, Константин Павлович, у вас ведь личные счеты. Сдается мне, что именно он наградил вас ударом по голове, а до этого зачем-то успокоил навечно старушку Сысоеву, чтобы стащить у нее рябиновую накидку с кровати. Как-то эти случаи связаны. Не могу поверить в причастность покойной Серафимы Гордеевны к этим давним событиями. Она к тому времени даже еще не родилась.

– А вот это вы в точку попали, док. Связь между этими случаями несомненно есть, и это меня очень волнует, – Горбунов недовольно посмотрел на Мирошникова, как будто именно он был виноват в криминальной обстановке в городе.

***

Проводив Горбунова и Старовойтова, Константин взялся за документы. Дурно начатый день не мог завершиться хорошо, к потере Машеньки присоединилась новая криминальная история. Мирошников сидел за столом, обхватив голову, когда в комнату постучала и робко протиснулась Клавдия с подносом, заставленным кофейником, молочником, сахарницей, кофейной парой и блюдом с несколькими бутербродами.

Поняв, что ее выгонять не будут, Клавдия принялась споро наливать кофе хозяину, а потом жалостливо проговорила:

– Уж звиняй, Киститин Палыч, я такая неловкая оказалась. Тока убить али в полон взять того аспида я не могла. Он такой большущий да страшенный был, я спужалась.

– Клавдия, – Константин даже не сразу сообразил, как отреагировать, – Клава, да никто тебя не винит ни в чем, не придумывай. Еще неизвестно, что преступник сделал бы, если бы вы не встретились. Зачем вскочила? Доктор сказал, тебе полежать надо.

– Так как же, кто тебе кофий то принесет. Вишь, измаялся как со всякими нехристями окаянными сражаться. Исхудал совсем, в чем только душа держится! А все вперед лезет, герой какой! Всех превозмочь хочет. Ты как хош, хозяин, а надо все же тебя женить, – сказала Клавдия, как в омут прыгнула.

А потом быстро затараторила, не дожидаясь, пока откашляется поперхнувшийся кофе хозяин:

– А я потерплю, да, потерплю хозяйку-то. Только мне тебя все жальче и жальче становится. Убивцы вокруг тебя разные так и шныряют, так и шныряют, а радости на душе нет как нет! Люди говаривали, что есть у тебя на примете краля какая. Так давай ее быстрей окручивай да в церкву веди.

С трудом Константин выпроводил из комнаты свою служанку, вдохновившуюся идеей все же женить хозяина. Перспектива заиметь хозяйку, еще несколько дней назад пугавшая бабу, вдруг заиграла новыми красками. Кто-то из соседок ей подсказал, что хорошая хозяйка ни за что не станет жить в такой фатере, значит, придется хозяину искать новую жилплощадь. Потом у хозяйки появится своя служанка, и Клава уже придумала, как будет ставить на место выскочку (несомненно, выскочку) молодую служаночку, и как станет старшей прислугой в доме. А когда детишки пойдут, так мысль утвердиться в роли няни ей очень нравилась. Деток Клава любила.

Когда она, наконец, ушла в комнату обдумывать свои невысказанные мечты, Мирошников с облегчением вздохнул и тихо прошептал про себя:

– Что за жизнь, даже о своих делах подумать некогда. Всяк командовать моей судьбой норовит.

Потом он разложил списки, полученные в транспортных конторах и на почтовой станции, открыл карту уезда и принялся прикидывать, где искать любимую беглянку. Слово «любимая», которое он стеснялся даже про себя произносить, вдруг легко и просто соединилось с именем Маши. Любимая Машенька.

После страшного разочарования, которое на него навалилось, когда он узнал про отъезд Маши, случилось столько всяких событий, что ощущение невыносимой потери притупилось. Даже неловкое заявление Клавы про кралю, которую надо тащить в церковь, не настолько сильно его задело. Уж очень смешно она это сказала.

Уже после полуночи Мирошников закончил свои размышления и расчеты, набросал себе план действий, потом перечитал оставленное преступником письмо, посидел с четками, помогающими систематизировать мысли, и только потом лег спать. Хотелось еще полежать и подумать в постели, однако сон пришел, едва голова коснулась подушки. Снились Константину куртуазные дамы, лихие гвардейцы, убиенные Петр и Иван, потом в сон злой фурией ворвалась Клавдия. Размахивая метелочкой для смахивания пыли, она кричала: «А ну, подать сюда енту кралю! Хозяин с лица спал, а она тут убегать удумала!»

Потом появился ювелир Хаим Ицкович, который заявлял: «Ша, господин главный по преступлениям, не делайте мне нервы! Ко мне вопросов быть не надо! Товар на родину не принимаю, купили кольцо, дайте поносить его Рахель! Держите фасон, таки да! Делайте хорошо моему сердцу! Рахель, где ты, дочь моя, он таки хочет подарить тебе кольцо с самым большим брильянтом. Я так хотел, и он таки да!