Блошиный рынок «Правша» был настоящим кладезем истории. Здесь можно было найти всё: от посуды, самоваров, фарфоровых статуэток, пожелтевших от времени книг до старой мебели, расхватываемой как горячие пирожки любителями винтажа.

Софья сменила облик современной элегантной женщины на образ пенсионерки‑собирательницы старины. Она была уверена, если водворить на себя нелепую ретро-шляпку с вуалеткой, то обязательно будешь выглядеть истинной ценительницей антика. С этим гротеском на голове она медленно прогуливалась вдоль рядов, разглядывая безделушки. На самом деле её острый взор был прикован к фигуре мужчины, по‑хозяйски сидящим в кресле перед художественным павильоном. На выносном прилавке теснились небольшие картины и сувениры.

«Так вот ты какой, северный олень» – пробормотала Софья, издали разглядывая Алексея Петровича Сухорукова. Тот c важным видом демонстрировал залётному коллекционеру «подлинный шедевр девятнадцатого века». Как же, подлинный! Софья была готова поспорить на свою пенсию за три месяца, что картина – не более чем искусная подделка.

Алексей Петрович расхваливал товар, жестикулируя холёными руками. Среднего роста, подтянутый, он походил скорее на профессора искусствоведения, чем на хозяина павильона на блохе. Впрочем, поговаривали, что весь «Правша» был его вотчиной, а он лишь делал вид, что занимается всего одной торговой точкой.

Информация, к этому времени собранная Киршевым, представляла чрезвычайный интерес. Оперативником он был от бога – копнул так глубоко, что Софья теперь знала о Сухорукове больше, чем, возможно, его собственная жена.

Отец Алексея, Пётр Афанасьевич Сухоруков, оказался не просто художником средней руки, но и однокурсником Василия Ивановича Арсеньева. Но если их сравнивать, Пётр Афанасьевич был бледной тенью своего товарища: ни происхождением не блистал, ни талантом не вышел. Не отличался он и обаянием, от которого таяли бы девичьи сердца. Но, несмотря на все различия, Василий и Пётр подружились.

И как выяснилось, связывала их не только дружба, но и одна девушка: Тамара Осипенко, студентка театрального училища, красавица и муза, способная вскружить голову любому и разбившая не одно сердце. Оба приятеля‑художника влюбились по уши. Но победителем в этом сражении за сердце красавицы предсказуемо стал Василий. Тамара предпочла талант и перспективы – и вышла за Арсеньева замуж.

«Классика жанра, – усмехнулась Софья, – один взлетел к вершинам, другой так и остался в тени».

Пётр Сухоруков пережил любовную драму с достоинством. Он смирился с поражением и даже сохранил дружбу со счастливым соперником. А вскоре судьба преподнесла ему утешительный приз – Аллу, подругу Тамары, гримёршу театра.

Жизнь, как водится, расставила всё по своим местам. У Петра с Аллой родился сын Алексей, а через три года у Арсеньевых на свет появилась дочь Маргарита… и на этом счастье молодой четы Арсеньевых закончилось. Тамара умерла при родах.

Для Василия смерть любимой жены стала страшным ударом. Он не выдержал потери, скатился в бездну депрессии, начал пить, подсел на транквилизаторы. Если бы не поддержка верного Петра, бог знает чем бы всё закончилось.

Годы шли. Дети выросли. Алексей пошёл по стопам отца и стал художником, а Маргарита выбрала более практичную стезю, поступив на экономический факультет университета. Казалось бы, дружба их семей могла увенчаться счастливым союзом – Алексей давно был неравнодушен к Маргарите. Но судьба распорядилась иначе. Сердце девушки принадлежало однокурснику Павлу Сидорову. Как отец в своё время, так и сын потерпели поражение в любви.

Заинтересовавшись пожелтевшим томиком Достоевского, Софья остановилась возле прилавка со старыми книгами, но исподтишка продолжала наблюдать за Сухоруковым и размышлять о хитросплетениях судеб.

Получив отказ, Алексей недолго страдал и обратил взор на двоюродную сестру Маргариты – Любочку Осипенко. Не прошло и года, они поженились. С этого момента Сухоруков стал не только мужем Любочки, но и подмастерьем Василия Ивановича в его московской просторной мастерской. Перенимал он у Арсеньева не только знания, навыки, но и какие‑то профессиональные секреты, а возможно, и семейные тайны, глубоко спрятанные в послереволюционный период. Между ними установилась почти отцовско‑сыновья связь – Василий Иванович стал для Алексея не просто наставником, а чем‑то вроде замены ушедшему отцу: Пётр погиб нелепо и страшно, сорвавшись с высоты при создании монументальной работы.

Семейное счастье Алексея и Любочки омрачала одна беда – отсутствие детей. После долгих обследований выяснилось, что проблема в Алексее. Суровый удар для мужского самолюбия. Особенно для того, кто всегда видел себя главой большого семейства.

И здесь судьба преподнесла супругам Сухоруковым неожиданный "подарок". Маргарита, беременность которой тщательно скрывали ото всех, родила недоношенную девочку и оставила её в роддоме, написав отказную.

Но Софья не сомневалась, что от Любочки, часто бывавшей в загородном доме Арсеньевых, не укрылись ни беременность, ни решение Маргариты избавиться от ребёнка.

«Какая удача!» – должно быть, так подумала Люба, когда рассказывала мужу о новорождённой малышке. Это был идеальный шанс: удочерить девочку, воспитать как свою. А для Алексея открылась дополнительная возможность стать ещё ближе к Василию Ивановичу уже не просто как ученик, а как настоящий родственник и наследник его дела. Решение было принято.

Киршев, этот неутомимый следователь, разыскал тот самый родильный дом, куда увезли Маргариту из «Залесья». Он даже умудрился найти медсестру Нину Егоровну, помнящую те события. Ещё бы! Это были первые роды в её практике после окончания медучилища. Она рассказала, как на третий день после рождения малышки в роддом явился представительный мужчина с молодой парой. Они долго совещались в кабинете главного врача…

«А дальше – как в дешёвом детективе», – усмехнулась Софья Васильевна.

В свидетельство о рождении вписали Сухоруковых, без оформления процедуры удочерения.

Какое сложное колесо Фортуны! Судьбы, переплетающиеся десятилетиями, повороты, которые трудно предугадать…

«Алексей и Любочка, – размышляла Софья, – вы хотели как лучше, но не подозревали, какую драму запустите своими поступками».

Софья отошла от книжной лавки и взглянула на часы. Спешить некуда, и она решила не торопиться с Алексеем Петровичем. Пусть он закончит дела с клиентом.

С целью разнюхать чего‑нибудь эдакого, она вошла в лавку, расположенную как раз напротив павильона Сухорукова. Бегло осмотрев разномастную коллекцию статуэток, подсвечников и прочей антикварной мелочи, Софья обратилась к продавщице, не спускавшей с посетительницы глаз.

– Знаете ли, я ищу товар более специфичный, – Софья придала голосу интонацию светской дамы, привыкшей к шопингу в Милане. – Реплики картин известных художников. Что‑то написанное кистью, а не цифровой продукт с принтера. Возможно, вы можете порекомендовать художников, торгующих здесь?

Продавщица оживилась, обрадованная возможностью поболтать.

– Так вот же, прямо напротив нас художественный павильон Сухорукова. – Она ткнула пальцем в сторону окна. – Но он больше перепродаёт, чем сам рисует. Скупает у студентов училища по сходной цене и втридорога реализует.

«Ага, лёд тронулся, господа присяжные заседатели, – торговля леваком», – мысленно отметила Софья и решила разговорить женщину.

– А сам он часто бывает на месте? Или только владеет павильоном? – Софья невинно похлопала ресницами, ну всё равно что актриса театрального кружка «Серебряный возраст» города Энск в сцене соблазнения ревизора.

– Дак… каждый день и бывает. Вот только что крутился перед павильоном. У него есть реализаторы, а с ними договор заключает лично, поэтому присутствие необходимо. Так и снуют туда‑сюда разношёрстные люди, – продавщица понизила голос до заговорщического шёпота. – Причём заскакивают буквально на пять минут. Я всё удивляюсь, как быстро он умудряется клиентов отпускать. Ко мне, если кто‑то и заглянет, то минимум на полчаса зависает, вот как вы: наш товар требуют внимания.

«На пять минут? Интересненько. Уж не наркотрафик ли? – с театральным драматизмом подумала Софья, но тут же одёрнула себя, – Что за детективная чушь в голову лезет? Перечитала бульварных романов. Уж очень всё просто получается!»

Софья посмотрела в окно. В павильон Сухорукова вошёл молодой человек типажа энского Коли‑артиста – потрёпанный, с неровной походкой, словно только что вынырнул из богемного запоя.

– Во, гляньте! – Продавщица ткнула пальцес в окно. – Очередной соколик, горе‑художник. Что‑то в папочке несёт.

– Благодарю вас! – Софья одарила женщину улыбкой, достойной Джоконды. – Пойду и я посмотрю на художества Сухорукова. Может быть, и найду что‑то интересненькое.

Направляясь к павильону, она тут же перевоплотилась в наивную покупательницу‑провинциалку.

Внутри помещения царил запах масляных красок и древесины. За прилавком никого не наблюдалось. Видимо, горе‑художник предлагал свою работу владельцу павильона в подсобке. Софья не спеша разглядывала картины на стенах: лесные пейзажи, реки, натюрморты с фруктами и цветами. Даже её непрофессиональному взгляду было понятно, что работы принадлежали разным авторам. Но объединяло их одно – отсутствие души.

«Как консервы из одной бочки, только этикетки на банках разные». – Софья скептически разглядывала очередной пейзаж с берёзками.

Наконец‑то из служебного помещения вышел молодой человек. Он бросил на Софью настороженный взгляд и поспешил к выходу, оставляя за собой шлейф неприятного запаха.

Следом появился хозяин павильона. Сухоруков остановился, прислонившись к массивному дубовому столу, и с любопытством взглянул на Софью.

Алексей Петрович оказался мужчиной крепкого телосложения. Лицо загорелое, с резкими чертами. Глубокие морщины на лбу говорили о привычке задумываться, а цепкий взгляд – о том, что ничего не ускользнёт от его внимания.

«Хорош, как старый морской волк! Можно было бы смело поставить его моделью для какого‑нибудь реалистичного портрета – обязательно с суровым ликом и молотом в руках. Наверняка Василий Иванович не раз просил его позировать. Этакий образ шахтёра, пропахшего запахом горелого метана», – думала Софья, отмечая про себя горделивую осанку Сухорукова, привыкшего повелевать своим маленьким художественным царством.

Софья улыбнулась. В роли наивной дамы «бальзаковского возраста» подошла ближе.

– Добрый день! Присмотрели что‑то? Чем конкретно интересуетесь? – Сухоруков задал дежурные вопросы.

– Да‑а… ситуация такая: еду в Швейцарию посетить свою дальнюю родственницу и хотела бы привезти в подарок что‑то такое а‑ля Шишкин… исконно русское, чтобы лесом пахло. – Софья взмахнула руками, рисуя в воздухе мизансцену. – Ну, понимаете, ностальгия.

– Понимаю. Вас интересуют репродукции, реплики или копии картин? – деловито уточнил хозяин художеств.

– А разве это не одно и то же? – Софья сыграла такое удивление, что Станиславский бы зааплодировал стоя.

– Конечно, нет! – усмехнулся Сухоруков. – Реплика – это как Gussi вместо Gucci. Художник повторяет сюжет известной картины, но меняет её размеры, цвет, вносит что‑то своё… но идея всё равно остаётся от первоначального источника. Посмотрите вот на этот натюрморт – реплика на известную картину Яна ван Хёйсума. Отличное исполнение!

– А репродукция? – Софья широко распахнула глаза первоклассницы на уроке рисования.

– Репродукция – это печатная копия, изготовленная при помощи технических средств. Взгляните вот сюда: одна репродукция на бумаге, а вторая – на холсте. Современные принтеры позволяют идеально отобразить не только мельчайшие детали, но и фактуру оригинальной картины. Иногда даже сложно отличить, если глаз не профессионала.

– Да… я подумала бы, что картина на холсте написана кистью. – Софья осторожно дотронулась до полотна, изображая трепетное восхищение.

– И всё‑таки специалист видит разницу по поверхности, торцам и краям холста, характеру мазков и цветовой палитры, – с апломбом знатока продолжил Сухоруков.

– Интересно! То есть я могу купить репродукцию и выдать её своей непосвящённой родственнице за оригинал? – Софья подпустила в голос тон заговорщицы, словно предлагала Сухорукову вступить в тайный сговор.

– Ну… – замялся он, внимательно разглядывая пожилую женщину, явно при деньгах, – зачем же швейцарской родственнице репродукция? Для отдельных случаев пишутся копии. Художник воспроизводит картину, используя ручной труд и своё мастерство.

«Ага, клюнул! Какой благородный муж, готовый помочь в сомнительной авантюре! Шекспир плачет от зависти», – подумала Софья, а вслух произнесла:

– Это легально? Если я куплю копию, у меня не возникнут проблемы при таможенном досмотре?

– Легально ли? Смотря для чего, – Сухоруков перешёл на полушёпот, будто они обсуждали государственную тайну. – Даже музеи изобразительного искусства экспонируют копии. Копии помогают уберегать ценные произведения от возможных повреждений, ну и служат образцами в учебных художественных заведениях.

– А продажа частным лицам? Мне, например, если я закажу вам копию, – Софья старалась выглядеть заинтересованной, но наивной в подобной тематике.

– Копии нарушают авторские права, а потому продажа считается незаконной, если сам автор первоисточника не дал юридически оформленного разрешения, – назидательно произнёс Сухоруков. – Для себя, конечно, студенты пишут копии… для практики и личного пользования.

– Поняла, значит, для моего случая не подходит – могут быть крупные неприятности на таможне, – Софья глубоко вздохнула, продемонстрировав разочарование.

– Ну, законы для того и придуманы, чтобы их нарушать, – подмигнул Сухоруков, – если делать с умом.

Он ещё раз измерил Софью проницательным взглядом, оценивая, достойна ли она его доверия.

– Подумайте, чего конкретно хотите вы, и мы найдём вам подходящий вариант. Стыдно перед родственницей не будет, – добавил он с многозначительной улыбкой.

– А цена вопроса? – Софья спросила с такой непосредственностью, что никто не заподозрил бы в нём подвоха.

– Разница между репродукцией, репликой и копией в арифметической прогрессии: на любой вкус и кошелёк. Договоримся! – Он потёр большой и указательный пальцы, изобразив всемирно понятный жест.

– Спасибо! Я подумаю. Поброжу ещё немного по вашему рынку, присмотрюсь, – разыграв колебания как по нотам, она дала понять, что собирается покинуть павильон.

– А чего бродить? Зря время потеряете. У меня здесь всё схвачено, – Сухоруков перешёл в наступление. – Всё, что представляет интерес, собрано в моём салоне. Приходите завтра. Я принесу пару копий. Сами понимаете, вывесить в магазине я их не могу. Копии небольшого размера, на дно вашего чемодана прекрасно уложатся. Я выдам документ о приобретении репродукции, не представляющей художественной ценности.

«Какой деловой! – проворчала про себя Софья. – Всё у него схвачено. И, видимо, не только предметы искусства».

В это время в павильон вошёл очередной молодой человек.

– Так до завтра? Рад вам услужить, – Сухоруков поспешил закончить разговор с Софьей.

Новый посетитель молча ожидал, переминаясь с ноги на ногу.

– До завтра! – ответила она и неторопливо покинула павильон.

«Так, с художествами Сухорукова всё ясно – занимается нелегальщиной… впрочем, наверное, как любой художник, чувствующий лёгкий приработок. Ну… может Арсеньев исключение, хотя… а кто его знает? Родственники всё‑таки, и Арсеньев Сухорукова многому обучал. А вдруг и Василий Иванович пишет копии для этого павильона?»

С драматизмом, достойным Фаины Раневской, Софья вздохнула: необходимо встретиться с Киршевым и обговорить все детали, которые он нарыл не только на Сухоруковых, но и на Зотовых, а также нашёл и следы «Лексуса» Маргариты. Клубок начинал распутываться, и каждая ниточка вела к новым, ещё более интересным открытиям.