Для меня обонятельная информация очень важна – она связана с ассоциациями, с фантазией. Хотя я совершенно не неженка. Я, например, неплохо отличаю хорошую пищу от плохой, но, грубо говоря, могу есть все что угодно, мне более или менее все равно. Так же и с запахами: если будет пахнуть дурно, я легко это переживу. Конечно, мне не нравится, когда пахнет плохо, и нравится, когда хорошо. Но я запросто могу отключить внутри себя эту программу. У нас в стране культура запахов не на высоком уровне, поэтому надо уметь отключать тонкость восприятия в этом вопросе.

Так получилось, что к моим семидесяти пяти годам у меня в шкафу скопились духи, и сейчас там около тысячи флаконов разнообразнейшего дизайна с ароматами буквально со всего света. Наверное, какие-то из них уже давно испортились, у духов ведь тоже есть срок годности. В этом шкафу есть духи, связанные с конкретными ролями.

Не могу сказать, что нарочно коллекционировал их, как-то все это само собой вышло. Многое мне дарили, что-то я покупал сам, довольно придирчиво выбирая. Когда-то я позволял себе пробовать разные ароматы в большом количестве.

Но со временем мой нюхательный вкус очень сузился. Мне сейчас вообще очень мало что нравится, в том числе большинство дорогих парфюмов. Предпочитаю холодные, деликатные ароматы. Поэтому я не люблю, когда актеры, не спросив друг у друга, начинают чем-то настырным душиться перед спектаклем. Иногда эти их ароматы бывают для меня невыносимы, и тогда я даже говорю своим артистам об этом.

А бывает наоборот: на спектаклях возникает негласный обонятельный сговор. Например, в «Р» мы как-то здо́рово совпали друг с другом обонятельными вкусами. Каждый из нас на этот спектакль всякий раз пахнет одними и теми же парфюмами. В «Р» по запахам подобрались люди схожих изысканных вкусов.

Мне сейчас очень трудно подобрать духи в магазине. Я с трудом поясняю, что мне нужно, приносят совершенно не то. Я даже пробовал составить собственные ароматы, есть сейчас такая услуга. Провел в таком салоне часа три, мы составляли со специалистом какую-то композицию, много говорили о жизни. Такого рода беседы в этом деле необходимы, ведь это очень тонкие вещи – подбор ароматов. И все же из этой затеи ничего примечательного не вышло, отдельные ароматы мне нравились, но, соединяясь вместе, они не срабатывали. Но, признаюсь, идя туда, я и не ждал, что из этого что-то получится, иначе парфюмерное дело оказалось бы очень простым занятием, а ведь это совершенно не так. Духи делаются долго и кропотливо.

Иногда я что-то примечательное унюхиваю на ком-то и тогда спрашиваю, а что это такое. Но так бывает крайне редко, ведь запахи – очень деликатное, интимное дело.

В связи с моей коллекцией ароматов вспоминается один случай. Однажды ко мне пришел Марк Григорьевич Розовский и стал читать написанный им стихотворный вариант «Парфюмера» Зюскинда, с тем чтобы я взялся это либо играть, либо ставить. Встреча происходила в моем старом кабинете «Сатирикона», где и стоял этот огромный шкаф с флаконами.

Текст Розовским был сделан мастерски, но я понял, что не буду этим заниматься, и очень вежливо и уважительно отказался. Марк Григорьевич был явно расстроен, мы стали прощаться. Он встал и внезапно увидел этот шкаф с парфюмами. «А это что?» – спрашивает. Я говорю, что это мои парфюмы, открываю дверцы. А шкаф большой, в нем три многополочных отсека, заполненных флаконами, сам шкаф выше человеческого роста. Розовский посмотрел и воскликнул: «А вот и декорация!» – и расстроился еще больше.

А вот в связи с Зюскиндом есть другая история. Когда я приехал в Германию с гастролями «Контрабаса», мне принесли написанную его рукой записку. Я храню ее до сих пор. В ней Зюскинд извиняется передо мной за то, что не сможет быть на нашем представлении, потому что никогда не ходит на спектакли по своим произведениям – очень стесняется.