Однажды текст «Контрабаса» мне принес режиссёр Саша Горбань, он тайно взял его в Театре Вахтангова буквально на одну ночь. В ту пору Зюскинд был у всех на устах после «Парфюмера». Я прочел с большим интересом, но подумал, что это совершенно музыковедческий материал, и я вряд ли за него возьмусь.
Позже я вернулся к мысли взять этот текст, чтобы сделать спектакль к своему пятидесятилетию. У меня было сразу четыре перевода. Боже мой, сколько же там всего было напутано: термины, цифры, понятия… Иногда перевод был таким неточным, что изначальный смысл менялся на противоположный…
Мы с режиссером Еленой Невежиной сломали не один зуб, вгрызаясь в изначальный смысл, заложенный автором. Минималистичную декорацию к спектаклю – ящики с бутылками – предложил я. Тогда мне показалось, что это будет очень точное и выразительное пространство для этого текста.
Премьера была для меня тяжелой. Всегда сложно играть первые спектакли, они очень сильно отличаются по качеству от того, как потом, окрепнув, выглядит спектакль. Когда я смотрю первые записи, испытываю ужас: сам себе на них страшно не нравлюсь.
Кстати, позже я узнал, что был чуть ли не единственным в мире исполнителем этой пьесы именно на большой сцене.
В случае с «Контрабасом» партитура моих эмоций и была партитурой спектакля. Для работы над ролью я пригласил себе в помощь очень хорошего консультанта по музыке, композитора Артёма Агажанова.
В тексте Зюскинда упоминается очень много композиторов и музыкальных произведений. Артём приносил их мне, благодаря чему я углубился в музыку, стал все это по много раз слушать. Меня это, конечно, очень образовало. Благодаря спектаклю я стал гораздо лучше разбираться в академической музыке, открыл для себя совершенно фантастическую восьмую неоконченную симфонию Шуберта и другие произведения.
Артём очень смешно со мной работал: ставил для меня оценки произведениям великих композиторов, чтобы я мог в роли относиться к ним по-живому, без лишнего преклонения. Он говорил: «Ну вот это у Чайковского – на четыре, а вот это у Брамса вообще на троечку. Но Баху вот за это мы ставим твердую пятерку». Мы очень веселились, конечно, в процессе подготовки к спектаклю.
Кроме того, игрой на контрабасе со мной занимался концертмейстер Сергей Кузнецов, замечательный мастер. Чтобы играть на этом инструменте, нужна была, помимо всего прочего, большая физическая сила. Я очень уставал в процессе, очень старался, ведь нужно было произвести на зрителя впечатление, что я владею инструментом.
Мы очень много возили «Контрабас» по миру. Три раза были со спектаклем в США, много раз – в европейских странах, дважды – в Канаде, несколько раз в Израиле и Скандинавских странах.
Когда я приехал с этим спектаклем в Германию, оказался в очень сложной ситуации: он был рассчитан на большую сцену, а мне приходилось играть там в каких-то маленьких пространствах. Конечно, я делал какую-то корректировку в посыле, но это было непросто, я играл этот спектакль на полуторатысячные аудитории…
Помню, как однажды меня соблазнили играть его на Брайтон-Бич, это были сложные показы. Мне приходилось несколько раз прерываться из-за того, что работала вентиляция: она оглушала меня, и в последних рядах ничего не было слышно. В соседнем зале параллельно работал оркестр… Но за одиннадцатилетнюю историю «Контрабаса» было очень много и по-настоящему хороших спектаклей.
Помню, в одном из городов России был устроен специальный дополнительный показ для контрабасистов. Входным билетом на спектакль был инструмент, и зал по всему периметру был уставлен контрабасами.
На гастроли мы возили всегда один и тот же инструмент, соорудив для него мощный самодельный кофр, очень похожий на гроб. Возили мы с собой и декорацию – ящики из-под пива и пустые пивные бутылки, потом наполняли их теплой водой, которую я пил в процессе спектакля. Ничего другого пить было нельзя, иначе садился голос.
И кофр-гроб, и ящики с пустыми пивными бутылками мы возили как негабаритный груз, и когда все это приходило на таможенный контроль, полицейские всякий раз удивленно спрашивали, что это такое. С какого-то момента мы стали шутить, что привезли мертвеца, который все это выпил и поэтому умер. Сейчас этот контрабас в качестве реквизита играет в спектакле «Р», он уже совсем развалюха.
В связи с этим спектаклем вспоминается одна забавная история. В какой-то момент у нас в театре завелась кошка – серая дворняжка, типичная Мурка. И эта кошка стала выходить на сцену в одном и том же месте в спектакле «Контрабас»: в тот момент, когда мой персонаж сидел на авансцене и слушал женскую арию из оперы Верди «Сила судьбы».
Выходила Мурка всегда из одной и той же кулисы, очень театрально и грациозно, как могут только кошки, садилась и слушала вместе со мной. Самое интересное, что после спектакля она исчезала, ее невозможно было найти… Всякий раз мне приходилось с ней взаимодействовать, я давал зрителям понять, что так у нас и задумано. Пётр Фоменко всегда говорил, что если на сцене во время игры артистов происходит что-то непредвиденное, это обязательно стоит включать в игру, не нужно делать вид, что «ничего такого» не происходит.
Вообще, играть моноспектакль очень полезно. Есть актеры, которые должны играть главные роли, это особое свойство – быть локомотивом. Такие главные роли, как у Мольера Арган или у Шекспира Гамлет, как говорил о них Лоуренс Оливье, «сжирают» артиста. Сколько этой роли энергии ни кинь, ей все мало. Такой была и моя роль в «Контрабасе» – она была невероятно энергозатратной.
Такими были мои роли Мэкки Ножа, Ричарда III, Сирано де Бержерака. Мольер, как известно, сыграл четыре раза в «Мнимом больном» своего Аргана, после чего умер. В четвертый раз прямо на сцене у него начались судороги, которые зрители приняли за блестящую игру, но сразу после спектакля у него горлом хлынула кровь, и он скончался.
Конечно, актер должен стремиться к главным ролям. Но есть очень хорошие артисты, которым это противопоказано: их организмы просто не рассчитаны на такие нагрузки. Для них в мировой литературе написано много замечательных ролей второго плана. Неслучайно в большинстве театральных премий есть специальные призы, которыми отмечают артистов за их блестящее исполнение вторых партий.