Я довольно рано почувствовал, что в театре меня интересует не только актерство. Благодаря Студии Табакова, в которой я начал преподавать, работая в «Современнике», я познакомился с Андреем Дрозниным.

С ним, Фокиным и Олегом Павловичем мы немало обсуждали наши мечты о театре. Мы сходились и на театральных направлениях, и на авторах – Гоголе, Гофмане, Шекспире, Мольере, Салтыкове-Щедрине, Сухово-Кобылине. Нас интересовала литература с преувеличением, с фантазией, без преобладания бытового реализма. Нам хотелось поэзии, смещения реальности, игрового театра. В итоге позже каждый из нас пошел своим путем, создал свой тип театра.

Вместе с Дрозниным в Студии Табакова мы сделали спектакль «Прощай, Маугли!» – одно из значительных событий в моей жизни.

Окончив Щуку, на младшем актерском курсе я как педагог поставил рассказ «Мадрид» Бунина. Позже узнал, что Дина Андреевна Андреева, посмотрев его, говорила на кафедре: «Райкину нужно обязательно заниматься педагогикой». И другие педагоги кафедры эту работу хвалили.

Я довольно рано почувствовал в себе предрасположенность к преподаванию.

С Валерой Фокиным мы нередко спорили из-за моей дотошности. Я часто влезал в суть, меня волновало целое: психологическая кантилена роли, сцены, пьесы. Валере как режиссеру нужен был результат, меня же интересовал процесс, при котором я к этому результату приду. Я искал, как простроить дорогу к роли, причем не только себе, но и другому актеру. Внутренняя логика мыслей персонажа, переход из одного состояния в другое – все это меня крайне интересовало.

Сначала у Олега Павловича я сделал небольшой водевиль Крылова «Пирог» (это был мой первый, небольшой спектакль), и потом уже – «Прощай, Маугли!».

Этот спектакль очень хорошо принимался и простыми зрителями, и даже такими высокопрофессиональными людьми, как Сергей Юрский и Никита Михалков. Выдающаяся американская актриса Джессика Тэнди, первая исполнительница роли Бланш в «Трамвае „Желание“», была в то время с гастролями в Москве, играла на сцене Малого театра свой спектакль «Игра в джин» и пришла со своим партнером и супругом, актером Хьюмом Крониным, к нам на «Маугли». Сейчас об этом неловко говорить (и подобные реакции вполне в стиле фирменной американской восторженности), но после просмотра они оба встали перед нами с Дрозниным на колени… Это было очень неловко и в то же время очень приятно.

Многие тогда считали, что этот спектакль сделал Табаков, хотя прямого отношения к нему он не имел. Это была моя идея. А спектакль мы ставили вместе с Дрозниным. Но поскольку у меня тогда не было никаких режиссерских амбиций, то и претензий к Олегу Павловичу, который не спешил разуверить людей, что это не его работа, я не имел. Я понимал, что ему самому очень нравится этот спектакль, он от него не открещивался. Для меня это было главным.

Помню, мы показали этот спектакль Давиду Боровскому, спрашивали его, не нужно ли героев переодеть (мы играли в том же, в чем репетировали). Он сказал: «Ребята, это так здо́рово, что они у вас одеты в какую-то подножную джинсу, в то, что нашлось под рукой, другого здесь не надо». Наша подвальная жизнь в студии на Чаплыгина сама подобрала нам эстетику спектакля.

Мы с Дрозниным, конечно, проделали в «Маугли» огромную работу. Это было наше высказывание в стиле «мюзикл без музыки». Спектакль был выстроен по музыкальным законам, законам ритма, но музыка в нем не звучала. Мелодическая структура рождалась из собственных звуков спектакля. Наш «Маугли» был поставлен под сильным влиянием Гротовского – «бедный театр из ничего».

В спектакле было несколько энергетических крещендо. Например, сцена, в которой все герои от восторга жизни, от брызжущей, кипучей энергии подпрыгивали и оказывались зависшими под потолком.

Дело было в подвале на улице Чаплыгина, потолок над залом там низкий, до него можно было легко достать, подпрыгнув. Для этой сцены мы прикрепили к потолку специальные металлические штыри с веревками. За них актеры и держались, зависая под потолком. Много лет спустя, когда я приходил в этот ставший уже официальным театр, известную и любимую зрителями «Табакерку», я видел эти штыри, завинченные лично мной много-много лет назад.

Помню, что этот спектакль возили в Венгрию на гастроли. А еще его посмотрел мой папа. Я в спектакле сидел на полу перед первым рядом зрителей, в ногах у меня стоял освещающий пол прожектор. Папа сидел в первом ряду и упирался коленями в мою спину. В сцене зависания под потолком, во время общего гомона и крика (сцена была очень эмоциональной), я чуть откинулся назад, прижавшись спиной к папиным коленям. А он вдруг взял меня за уши и долго держал. Это было очень здо́рово!

Третий спектакль, который я сделал как режиссер в Студии Табакова, назывался «Прищучил». Пьесу написал Барри Кифф, а перевел Ян Березницкий. Эта замечательная жесткая история шла на сцене в режиме реального времени (спектакль шел столько, сколько реально длилась эта ситуация) и была сделана на четверых актеров. У меня играли замечательный артист «Современника» Александр Вокач и три студийца – Михаил Хомяков, Анна Гуляренко и Александр Марин.

После трех режиссерских проб у Табакова я ушел работать в папин театр, где началась моя новая профессиональная жизнь.