Стеснение – чуть ли не главное состояние моего детства и подросткового возраста. Я все время стеснялся. Иногда мне кажется, что актерскую профессию я избрал для того, чтобы преодолеть это состояние.

Я много раз в интервью говорил про формулу всей моей жизни, без которой и тут не обойтись: «Тебя не надо, а ты есть». Для меня это главная отрицательная формула для преодоления.

Думаю, дело в том, что моя мама, будучи мной беременна, хотела сделать аборт, потому что именно в этот период узнала про какой-то папин роман. Аркадий Райкин был очень желанным мужчиной для большого количества дам. Отговорила ее тетя Тамара Птицына, которая с ней дружила.

Была в папином театре замечательная пара акробатов – Птицына и Маслюков, они работали в театрализованных сборных концертах. Это тот самый Маслюков, который потом организовал Всероссийскую мастерскую эстрадного искусства. Ее, кстати говоря, окончил мой друг и сокурсник Юра Богатырёв, прежде чем в Щукинское училище поступить.

Так вот, делать аборт мама не стала. Но есть ведь такая гипотеза или медицинская установка, что плод чувствует, когда от него хотят избавиться, когда есть сильный мотив на это.

Если задуматься, преодолевая формулу «Тебя не надо, а ты есть», я живу всю свою жизнь. Это и тема некоторых моих ролей – например, Ричарда III и Грегора Замзы из «Превращения» Кафки.

Кафка никогда не был моим автором, он был для меня каким-то противноватым. Гоголь, Достоевский – да, мое. Но когда Валера Фокин предложил сыграть произведение Кафки, я сначала как-то внутренне сопротивлялся, пока не понял, что у него есть один очень важный – мой – мотив, который я тогда вообще впервые в жизни и сформулировал: «Тебя не надо, а ты есть».

Из-за политической ситуации тучи над нашей профессией в очередной раз сгущаются… Многие уехали и продолжают уезжать… Я наблюдаю и думаю, что крайне не хочу такого поворота в жизни, при котором я мог бы снова оказаться в ситуации, когда «тебя не надо, а ты есть».

Я всю жизнь плачу́ за ту нишу, право на которую завоевал: есть место, где все молчат, когда я говорю. Потому что я здесь нужен. У мужчины должно быть такое место, пусть даже в масштабе семьи, в котором он говорит, а все его слушают.

Я огромным трудом заработал себе место человеческого и профессионального комфорта, моей максимальной свободы. Мой комфорт – это не место покоя, а место наиболее продуктивного приложения моих главных сил. Завоевать это еще раз у меня просто не хватит времени. При этом я хорошо понимаю, что для кого-то моя жизнь – это какой-то досадный заусенец, который ничего не стоит сковырнуть, не задумываясь.

Разве мы не видим, как жизни целого ряда выдающихся творческих людей вот так запросто сметаются одним движением, как будто это не имеет никакого значения? Идет огромный каток, который враждебен всей русской культуре. И именно он – главный осквернитель тех самых традиционных духовных ценностей, о которых так много говорится. Вся великая русская культура на дыбы становится, восстает против того, что происходит. Для меня это трагическая ситуация.