В ту самую судьбоносную эпоху, которая воспоследовала за восстановлением Карлом VI городской корпорации (т.е. «корпуса», «тела» города), в 1412 г., по свидетельству «Хроники монаха из Сен-Дени», «парижане всех сословий со слезами на глазах радовались тому, что королевский город, мать городов всего королевства, почтена была визитом столь великого числа тел святых». А вот одно из характерных свидетельств, в изобилии встречающихся в «Дневнике парижского адвоката Версориса»: 26 июня 1524 г. «из Сен-Шапель (Святой капеллы) была вынесена в Париж драгоценная голова монсеньора Иоанна Крестителя, каковая с того времени, как король Людовик XI украсил ее и придал ей нынешний богатый вид, не извлекалась и не выносилась во время процессий. Почетная процессия доставила ее в церковь Сен-Жан». В июне 1611 г. вынос мощей святой Женевьевы торжественной процессией рассматривался как счастливое событие, равно как и то, что в кортеже участвовала рака святого папы Клемента, одного из святых патронов церкви Сен-Северен, «архипресвитерского прихода университетского квартала», не выносившаяся в Париж с 1580 г. Эти три произвольно выбранных примера иллюстрируют роль святых мощей, рассматриваемых в качестве «даров Бога, который попустил обнаружить их как вестников отпущения и прощения». Причем роль и сила святого «в общине заключена, главным образом, в решимости последней поверить в то, что она сочтена Богом достойной того, чтобы ей было явлено присутствие святого».
Оригинальность парижских святых реликвий заключалась в том, что они принадлежали к двум различным системам – королевской и общинной, связь между которыми позволяла вести постоянный мистический диалог между монархией и городом. Топографически этот диалог разворачивался, с одной стороны, между аббатством Сен-Дени и Сен-Шапель, расположенной во Дворце правосудия, и собором Нотр-Дам вместе с приходскими церквями – с другой. Встреча обеих систем служила поводом для прославления парижской общины, вплоть до того времени, как «ритуальная революция» не разрушила эту систему и коллективная связь с сакральным начала уступать место новым, политически контролируемым формам набожности и новым формам демонстрации взаимозависимости.
Корпоративный католицизм конструировался прежде всего вокруг убеждения (énoncé) о слиянии Corpus Christi (Святых даров) с Богом, что перемещало божественность с небес в самое сердце общины. Второе убеждение, связанное с первым, основывалось на том, что всякий образ святого, а уж тем более его мощи или иные реликвии не столько представляют, сколько провозглашают реальное присутствие святого. Доказательства истинности этих убеждений заключались в чудесах, творимых благодаря благочестию, которое порождал образ. Сила молитвы верующих полноценно участвовала в чуде: отличие образа от идола и было в безрезультатности молитв, обращаемых к последнему. Рациональность католической корпоративной символики носила кольцевой характер, но оттого не была менее убедительной для современников и служила надежным руководством для политического действия. В Париже «гражданская религия» (la «religion civique») освящала сложную и благодатную социальную почву, сдобренную разнообразием очагов поклонения.
Культ первых парижских святых мучеников – Дионисия, Элевтра и Рустика – лег в основу создания династического святилища в аббатстве Сен-Дени, тесно ассоциируемого с французской монархией.
Но святые мученики были и патронами всего парижского диоцеза. Ведь сама святая Женевьева возвела первую церковь на их могилах. Показательно, что большое братство Богоматери, объединявшее парижских клириков и буржуа, помимо двух сотен парижан, короля и королевы, включало еще и шесть буржуа Сен-Дени из числа коренных жителей. Святой Дионисий был весьма важен для парижской общины. Как минимум до 1426 г. на открытие ярмарки в Ланди в Сен-Дени являлся епископ Парижский во главе пышной процессии, несшей основные реликвии Парижа.
Королевский смысл культа Дионисия переживает кризис в XV в. – слишком активно святой «дружил» то с англичанами, то с Карлом VII; в итоге опека святого Дионисия над королевством была как бы «превзойдена». Однако ритуал выноса и вноса мощей святых мучеников монастыря Сен-Дени, сопровождавший начиная с XII в. поднятие орифламы, которой прикасались к священным реликвиям, сохранял за святым Дионисием роль «духовного регента» королевства даже и после того, как король перестал брать орифламу во время «священных войн»[25].
Этот важный элемент «королевской религии» прослеживается вплоть до 1571 г. (с 1483 г. вплоть до этой даты было проведено 14 церемоний). Отправляясь на войну, король организовывал процессию, приказывая принять в ней участие Парламенту, Палате счетов, «корпусу города», в сопровождении «видных горожан», представлявших кварталы Парижа. Процессия шла в аббатство Сен-Дени, где реликварии святых мучеников извлекались из крипты и выставлялись на большом алтаре. Они оставались там до возвращения короля, празднуемого новой процессией. Первые сеньоры королевства несли в этой процессии королевские регалии, король в полном парадном облачении возвращал мощи на место. Церемония должна была «показать, что указанные короли являются публичной персоной и главой народа и что поклонение носит всеобщий характер».
В сентябре 1567 г., когда аббатству угрожали протестанты[26], оно укрыло свои реликвии в Париже, и через год они вместе с обычными парижскими реликвиями были вынесены в процессии Святых даров, причем за ними несли королевские регалии, также доставленные из Сен-Дени. И несли их принцы крови, за которыми следовал сам король. Таким образом, мощи из аббатства Сен-Дени заняли место в большом королевском и городском церемониале. В 1571 г. король торжественно доставил реликвии в аббатство и возложил их на место. Но это произошло в последний раз.
1 января 1589 г. реликвии вновь были укрыты за стенами Парижа, но на сей раз их спасали от самого короля-вероотступника. 30 июня 1589 г. эти мощи участвовали в крестном ходе, призванном защитить город от армий Генриха III и Генриха Наваррского. Реликвии из аббатства, а также голову св. Дионисия и раку с мощами св. Людовика несли советники Парламента в пурпурных мантиях. По сравнению с процессией 1568 г. новизна заключалась в инверсии – мощи святых предстоятелей королевства были поставлены на службу ритуалам Лиги, выступившей против короля.
Мощи вернули в Сен-Дени после Вервенского мира 1598 г. Но процедура эта была «смазана». В 1615 и 1636 гг. в связи с военной угрозой эти реликвии вновь укрывали за стенами Парижа, но их рассматривали уже не как чудотворных защитников, а просто как ценные объекты, которые надо спасти от грабежа. Характерно, что в 1626–1628 гг. алтарь святых мучеников, этот «монумент набожности аббата Сугерия», планировали снести, чтобы на его месте возвести новый алтарь по последней моде. Ясно, что эта страница в истории корпоративной королевской символики была перевернута во время Религиозных войн. Людовик XIV лишь довершил вековой процесс, переоборудовав в 1686 г. древнее аббатство в Сен-Сирский пансион девиц, находившихся под покровительством мадам де Ментенон.
Королевская парижская система сочленена была с реликвиями собора Нотр-Дам («политического сердца королей») и Сен-Шапель. Короли, включавшие поклонение реликвиям в свои «торжественные въезды», превратили эти церкви в наиболее почитаемые святилища Запада. Так, Святая капелла хранила королевские мощи – голову св. Людовика и голову Карла Великого. Богатые церкви Сен-Жермен д’Оксерруа (близ Лувра) и Сен-Поль (близ одноименного дворца) были по сути лишь приходскими церквями Франциска I, Генриха II, ближайшими к их месту жительства, в то время как Сен-Шапель, капелла старого королевского дворца, позднее ставшего Дворцом правосудия, служила хранительницей публичной памяти монархии, ведь там располагалась и «Сокровищница хартий». Поэтому привычный маршрут королевских процессий пролегал из Сен-Шапель к Нотр-Дам. Позже, во времена Генриха III, маршрут изменился – из Нотр-Дам процессия направлялась на Левый берег, к Большому монастырю августинцев. Именно там заседал рыцарский орден Святого Духа, основанный Генрихом III в 1579 г. И только дважды экстраординарные обстоятельства вынуждали королей менять традиционные маршруты. 21 января 1535 г. процессия с участием Франциска I двинулась из Сен-Жермен д’Оксерруа (т.е. из «личной» церкви короля), чтобы подчеркнуть персональный аспект королевского покаяния после знаменитого «дела афиш». В 1549 г. Генрих II, начиная борьбу против еретиков, намеренно повторил жест своего отца, двинувшись на сей раз из «своей» церкви Сен-Поль.
Помимо поклонения общекоролевским святыням, парижская община чтила собственных святых патронов и защитников – св. Женевьеву, св. Марселя. К тому же каждая городская религиозная организация имела свои реликвии, свои хоругви, свои иконы; отправляя литургию, местное духовенство сохраняло большую автономию. Чудеса, явленные в Париже, вызывали культ местных реликвий, почитаемых почти исключительно в этом городе. И XVI век был весьма изобретателен по части подобных местных культов. «Чудо Ланди», свершившееся с гостией, похищенной злоумышленником из церкви Сен-Жерве, было неизвестно за пределами Парижа, да и в самом городе оставалось популярным в основном лишь в приходе Сен-Жерве. Новой священной реликвией стали осколки статуи Девы с улицы Сицилийского короля, разбитой неизвестным иконоборцем в 1528 г. Под именем Нотр-Дам-де-Суфранс эта статуя была помещена в ту же церковь Сен-Жерве, где стала творить чудеса.
В Париже существовала автономная приходская система процессий, но, в конечном счете, она была включена в единое городское «наследие святости» и связана с крупными общегородскими святилищами, в первую очередь с собором Нотр-Дам и аббатством св. Женевьевы, между которыми пролегала главная ось парижской набожности. Впрочем, полная история парижских процессий еще не написана, к тому же процессии не обязательно носили публичный характер – многие из них проходили внутри церковной ограды.
Несмотря на партикуляризм городских культов, город мог мобилизовать локальные ресурсы сакрального. Так, в 1556 г., во время празднования перемирия с Империей, в церкви Сен-Жан-ан-Грев (в этом приходе находилась Ратуша) была организована процессия, в которой нищенствующие монахи и монахини из обители «Белых накидок» (les Blancs Manteaux) несли «главу св. Гильома», клирики из церкви Сен-Жан – «главу св. Иоанна» и «раку св. Поликарпа» среди прочих реликвий… Характерно, что в тот раз в процессии не были представлены «королевские» реликвии, равно как в ней не участвовали члены суверенных курий. Вся процедура носила чисто муниципальный характер.
Как правило, все же всеобщая процессия предполагала соединение королевской и муниципальной ритуальных систем. Тогда отмечаемое событие подчеркивало королевский, столичный характер города, и королевская власть играла в этом случае активную роль. Однако у города и Муниципалитета имелись определенные возможности для проявления самостоятельной инициативы. Так, Муниципалитет и весь «корпус города» присутствовали на похоронах епископа Парижского Франсуа де Понше, без всякого на то королевского предписания. «Но они шли исключительно в знак того, что указанный Понше при жизни был их прелатом и пастырем»[27]. Город действует в данном случае самостоятельно, но все же вынужден оправдываться. Не был лишен смысла и вопрос о «народном» давлении на организаторов церемоний. На похоронах яростного проповедника Франсуа Ле Пикара, декана церкви Сен-Жермен д’Оксерруа, король вовсе не собирался отдавать приказ об организации генеральной процессии. Однако и Парламент, и Палата счетов, и Муниципалитет, и все парижское духовенство приняли в ней участие. Причину этого можно усмотреть в единодушном проявлении солидарности городской общины, которая до всякой канонизации желала поместить его на алтарь святости. Едва остыв, тело становилось объектом народной беатизации (многие, особенно крестьяне, хлынувшие в город из окрестностей, стремились прикоснуться к гробу проповедника), Муниципалитет же был совсем не против того, чтобы город обрел еще одного небесного предстоятеля.
Реликвии придавали трансцендентное измерение общинному воображению парижан. Аналогия между поклонением реликвиям и культу святой гостии вытекала из самой природы корпоративного католицизма. Секретарь Ратуши делает поэтому весьма характерную оговорку, описывая генеральную торжественную процессию, организованную королем, «в которой несли прекрасные реликварии – в особенности святое причастие с алтаря, святой терновый венец и крест победы». Обычно реликвия воспринималась как дополнение к Corpus Christi или как его субститут. Главной задачей была наглядная демонстрация вечного соучастия общины в таинстве божественной жертвы. Распространенные в ту пору верования не делали различия между таинствами (установленными Христом и дающими благодать) и сакраменталиями (установленными церковью и дающими лишь духовный эффект)[28]. Столь характерная для Парижа «процессия-месса» осмыслялась как своего рода причастие святыми (т.е. как трансцендентная связь, объединяющая как живых, так и мертвых членов «общины верных» в единое мистическое тело, глава которой – Христос) и вселяла уверенность в божественном вмешательстве. На исходе средневековья этот общинный аспект мессы обрел столь яркий коллективный смысл, что позволял, в частности, использовать литургию для демонстрации отношения к «врагам». В Париже во время процессии по случаю сожжения «врагов католической веры» (catolice fidei inimicis) в 1549 г. купеческий прево разъяснял королю, что парижанин не может быть еретиком: «…все плохие христиане, возмутители церковного согласия, могут встречаться среди толп народа, во множестве нахлынувшего на Париж отовсюду, но никак не среди жителей этого вашего доброго города, каковой по благодати и доброте Божьей, с вашей, Сир, помощью и благодаря заслугам ваших предшественников до сего дня охраняем от соблазна лживых доктрин…»
Корпоративный католицизм, по всей видимости, был связан концепциями посредничества-предстояния, столь характерными для «Осени Средневековья». Нарастание покаянной тоски вело к умножению числа святых заступников и стремлению быть как можно ближе к ним. В стремлении мирян заменить монахов в организации ритуалов заступничества заключался источник обмирщения культов. Так, в 1525 г. была создана «компания носильщиков раки св. Женевьевы» из числа буржуа, сменивших в данной миссии монахов этого аббатства.
Подобно тому, как близость к святой гостии понималась в качестве залога эффективности коллективного моления, физический контакт с мощами воспринимался как условие действенности индивидуальных молитв. Когда Гент решили наказать за мятеж 1467 г., то почитатели одного из патронов города, св. Льевина, были лишены права нести реликварий с его мощами и должны были во время процессий помещать его на возок. По окончании процессий св. Женевьевы народ (особенно больные) проходил под ракой и в ожидании чуда целовал ее или прикасался к ней своими четками. Во время похорон уже упоминавшегося фанатичного проповедника Франсуа Лепикара «бедняки и простецы, принимая во внимание святость его учения и жизни, прикладывали к его рукам свои молитвенники и четки».
От имени всей городской общины выступал по преимуществу Муниципалитет как церемониальный корпус, ответственный перед реликвиями. Купеческий прево и эшевены сопровождали во время процессий как реликвии св. Женевьевы, так и королевские реликвии из Сен-Шапель. Привилегированное место Муниципалитета, этого «тела города», в ритуальной системе дополнительно подчеркивалось во время процессий при помощи свечей. Большие и малые свечи, которые несли участники шествия или молебна, были снабжены гербами города. Одно и то же пламя служило почитанию Бога и было символом привилегированной общины, заботящейся о публичном культе. Гербы украшали все свечи, поставляемые муниципальным бакалейщиком; очень многие шествия мирян приобретали, таким образом, муниципальную тональность. Мощи в реликвариях тонкой ювелирной работы, напоминающих еще и о благочестивых связях гражданской и религиозной общин с богатыми донаторами, участвовали в феерии, в которой город, украшенный коврами и гобеленами и оживляемый пышными кортежами, был воодушевлен обещанием загробного мира.
Парижане и их святые были тесно связаны, но эта связь осуществлялась по-разному в зависимости от того, шла ли речь о «святых автохтонах» или о королевских «реликвиях страстей». Одна система была общей для любого средневекового европейского города, другая была связана с особым положением Парижа как столицы Франции. Они вполне мирно сосуществовали в силу присущего религии той эпохи «полицентризма», более того – согласование обеих систем само по себе являлось инструментом политической интеграции, однако это равновесие нарушилось в XVII столетии. Конечно, у корпоративного католицизма враги были и раньше (например, некоторые из нищенствующих орденов, проповедовавших крайние формы презрения к миру), но первый серьезный удар по нему был нанесен Генрихом III. Различными своими деяниями – от учреждения братства Кающихся в Париже до приказа убить герцога Гиза и кардинала Лотарингского, а затем сжечь их тела – этот король спровоцировал беспрецедентный разрыв между сакральными королевскими ритуалами и сакральными ритуалами городской общины.
Лига шумно отметила этот разрыв между королевским и общинным благочестием, но в конце концов исчерпала символические ресурсы парижской ритуальной системы. Система взаимодействия между спонтанными проявлениями благочестия верующих и литургическим контролем со стороны церкви была подорвана самими литерами (достаточно вспомнить магические «освященные свечи», при помощи которых парижане, узнав о смерти Гизов, пытались «погасить» династию Валуа). Католической лиге чрезвычайно сложно было конструировать собственную, чисто парижскую сакральность, слишком уж тесно последняя срослась с общекоролевскими таинствами. Характерно, что парижские траурные процессии, оплакивавшие гибель Гизов (имевшую в глазах лигеров характер вселенской трагедии), избрали своей конечной целью святилище Сен-Женевьев-дез-Ардан, связанное с исключительно локальным событием – прекращением в Париже эпидемии «горячки» благодаря чудесному вмешательству св. Женевьевы в 1129 г. Лигеры попытались создать и свой цикл календарных праздников, носящих также преимущественно парижский характер (например, «День святых баррикад» в память о парижских событиях 12 апреля 1588 г.). Но это стремление опереться на собственную, «автохтонную» сакральность подрывало столичную функцию Парижа, а ведь он продолжал претендовать на роль главы «Священного союза» и сердца мистического тела королевства. И даже упреки, адресованные Богоматери Шартрской, чье «предательство» сдало город роялистам, свидетельствовали о том, что лигеры были не в состоянии выйти за пределы системы локального корпоративного католицизма, исходящего из актуального божественного присутствия, опосредованного почитанием святых образов и реликвий. Но, несмотря на все их рвение, святые, коим приписывали вполне человеческие мотивации и поступки, явно теряли желание вмешиваться в историю людей и способствовать их единению.
Вступление Генриха IV в Париж возобновило религиозный пакт короля с народом его столицы. 29 марта 1594 г. сразу после присяги на верность королю, принесенной всеми буржуа в своих «десятках» и кварталах, состоялась генеральная процессия. Для участия в ней вынесли все реликвии, приветствуя бывшего «еретика-отступника». Классический путь от Сен-Шапель до Нотр-Дам увенчался клятвой на верность Церкви. Парламент отменил все лигерские праздники и постановил 22 марта, в честь вступления Генриха IV в Париж, ежегодно шествовать крестным ходом от Нотр-Дам к августинцам. После свершения королем пасхальных обрядов и после исцеления золотушных больных силой королевского прикосновения можно было констатировать, что союз королевской и общинной ритуальных систем был восстановлен.
И все же процессия-месса отныне была уже не в чести у монархии, которая, отказавшись от своего корпоративного облика, более не испытывала нужды сливаться со своим народом в ритуалах корпоративного католицизма. И с первых же лет XVII в. настал час молебнов Те Deum, связанный с почитанием Quarante Heures. Уже 29 сентября 1601 г. в честь рождения дофина была организована генеральная процессия, но в ней участвовало одно духовенство. Король пригласил всех верующих принять участие в молении «Quarante Heures», что представляло собой уже новое, почти приватное почитание Святого Причастия, не имеющее ничего общего с публичным провозглашением единства верующих в процессии-мессе. Культ «Quarante Heures» был введен в Париже по настоянию иезуита Эдмона Оже в начале правления Генриха III и тогда же вызвал критику со стороны священников, многие из которых станут в будущем литерами. Во Флоренции 60-ю годами ранее укрепление культа «Quarante Heures» совпало по времени с установлением принципата Медичи. Исследование Мишеля Фожеля содержит данные о соотношении процессий-месс и Те Deum в Париже с 1496 по 1608 г. До правления Карла IX молебны Те Deum устраивались крайне редко. Эта форма благочестия укрепляется при Генрихе III и в период правления Генриха IV становится основной формой празднования королевской властью важнейших событий.
В XVI столетии обычной формой такого публичного празднования была процессия, венчавшаяся мессой, справляемой в соборе. Процессии могли устраиваться в связи с важными событиями военного или династического характера, в связи с неурожаями и стихийными бедствиями, но, кроме того, организовывались и покаянные процессии, которые лучше других могли служить выражением общинного религиозного сознания. Публичные покаяния проводились часто в 20-х годах как реакция на первые проявления религиозного раскола, в эпоху Генриха II их число возросло. Варфоломеевская ночь была рубежным событием в использовании этих публичных церемоний, чреватых религиозным насилием. При Генрихе III они исчезают полностью (но надо отметить, что уже министры – «политики» из окружения Екатерины Медичи – стремились ограничить их число на первом этапе Религиозных войн). С началом войн Лиги процессии переживают фазу кратковременного подъема. Это неудивительно для Парижа – твердыни ультракатолической партии, но надо отметить, что процессии часто проводились и в Туре, в столице короля-гугенота. Конечно, ни лигеры не отказывались полностью от использования молитв Те Deum, ни католические сторонники Генриха IV не стеснялись интенсивно использовать процессии для молений или выражения благодарности. Обращение короля в католичество продолжило возрождение общинных обычаев корпоративного католицизма. Но заручившись папским прощением и завершив гражданскую войну, монархия начинает искать новые способы «прославления королевских деяний» – независимо от участия корпораций.
Выводы М. Фожеля, сделанные им на материалах XVI в., подтверждаются опытом следующего столетия. «Ритуальная революция», начавшаяся при Генрихе III и прерванная Лигой, была завершена Бурбонами. При Людовике XIII процессии-мессы были весьма редки (если не считать тех, что были связаны с памятными датами), а Те Deum в качестве основной формы публичных молений окончательно возобладает при Людовике XIV.
Для периода, начавшегося с правления Бурбонов, характерно меньшее участие короля и его представителей в процессиях, а также нежелание сочетать процессии с выносом реликвий. 13 июня 1598 г. шествие от Нотр-Дам к августинцам в честь заключения Вервенского мира прошло без участия духовенства прихода Сен-Жан-ан-Грев (т.е. прихода Ратуши) и без выноса каких-либо мощей, что особенно контрастирует с упоминавшейся выше процессией по поводу перемирия 1556 г. С 1625 по 1725 г. раку св. Женевьевы выносили из аббатства лишь пять раз.
Конечно, еще долго мостовые Парижа были свидетелями различных шествий. Но важно, что корпорации и в первую очередь Муниципалитет уже не участвовали в литургиях, проводимых клириками. Власти в этот период начинают относиться к проявлениям коллективного благочестия с подозрением. Парламент, например, запретил процессию Святых даров, которую хотели организовать для парижан капуцины в сочельник 1598 г., усмотрев в этом протест против регистрации Нантского эдикта.
Связь между системами церковного благочестия и общинного благочестия, которое было организовано городскими властями, явно слабела. Корпоративный католицизм вступил в фазу дезинтеграции: локальная (например, приходская) система поклонения святым стала автономной и контролировалась только духовенством; муниципальная система продолжала устраивать процессии, но главным действующим лицом в них была уже не община, мистически объединенная вокруг священных реликвий, но лишь представители 16 административных округов – кварталов Парижа. Клирики и миряне теперь не смешивались в единых процессиях. Отныне об отношениях «алтаря и трона» говорили в терминах сотрудничества, а не союза, понимаемого некогда как слияние в одно мистическое тело.
Не стоит, однако, хоронить старый порядок общинного церемониала раньше времени: он еще мог быть востребован монархией в трудные минуты, когда надо было срочно мобилизовать подданных. После поражения при Корби в августе 1636 г. сам Ришелье советовал королю организовать церемонию в духе старого корпоративного католицизма. Обет Людовика XIII, вверившего свое королевство и свою особу Деве Марии, дал повод основать новую процессию в праздник Вознесения Богоматери. Эта процессия проводилась во многих городах Франции вплоть до самой Революции. Но организация подобных проявлений коллективного рвения строго контролировалась теперь Королевским советом, тогда как Парламент, особенно при Людовике XIV, лишился всякого церемониального авторитета и вовсе был исключен из парижских процессий. К концу XVII в. от традиционной ритуальной системы уже ничего не осталось. И хотя читателей Рене Декарта или Жана Батиста Тьера было во Франции еще очень мало, духовная атмосфера изменилась до неузнаваемости, о чем может свидетельствовать переезд короля из Парижа в Версаль или преобразование аббатства Сен-Дени в школу Сен-Сира. Еще более знаковым было разрушение свидетельства «чуда Ланди» – витража церкви Сен-Жерве во время строительства семейной капеллы канцлера Бушера в 1699 г.