Парижская символика строилась вокруг корпоративного союза между общиной столицы с королем. Еще в 1356 г. сторонники Этьена Марселя избрали своей эмблемой лилии и лазурь – цвета короля и Девы. Выступая против конкретного правителя, они (как, впрочем, и большинство средневековых мятежников) подчеркивали свою приверженность абстрактным символам королевской власти. В ту пору официальными цветами Парижа были красный и белый. Но после восстановления парижского муниципалитета в 1412 г. (упраздненного после восстания 1382 г.) должностные лица города, его лучники и арбалетчики стали носить красно-синие ливреи. Кстати, сразу же после восстановления должности купеческого прево и эшевенов королевские лилии стали помещаться в верхней части городской печати. Так называемая «геральдическая глава» Парижа, как и во многих других городах эпохи Столетней войны, указывала на особое королевское покровительство.

В начале следующего, XVI столетия в символике цветов произошли новые изменения. Пурпурный стал считаться цветом вечного достоинства королей, знаком их величия. Синий, бывший некогда геральдическим цветом Капетингов, означал теперь персону царствующего короля. Соединение красного и синего было поэтому особо красноречивым. Во время въезда в Париж Анны Бретонской в 1504 г. купеческий прево и эшевены надели двуцветные мантии – малинового и коричневого цвета. Темно-коричневый в ту пору считался цветом ремесленников и народа, в коричневое были одеты и францисканцы. Этот цвет не нес никакой самостоятельной геральдической нагрузки. Но, как утверждает М. Пастуро, никакой цвет не имел определенного значения вне контекста. Свой смысл он обретает лишь в связи или в оппозиции с другим цветом. Красно-бурые мантии оказываются вписаны в жесткую систему символов. Красное отсылает к политическому достоинству короля, представителями которого считаются прево и эшевены, коль скоро они давали ему присягу. Темно-коричневый цвет носили квартальные – ключевые фигуры городского репрезентативного режима. Этот цвет указывал также на ремесленные корпорации, объединявшие широкие слои парижских буржуа. Соединение королевского и «ремесленного» цветов в мантиях городских должностных лиц (тех же цветов была и шляпа, в которую кидали бюллетени для голосования во время выборов эшевенов) могло означать гармонию королевской власти и системы городских корпораций и коллегий. Но это указывало и на двойственный характер должностей купеческого прево и эшевенов. Перед парижанами они выступали как представители власти короля и блюстители его интересов, а перед лицом королевской власти они представляли парижан. Прокурор города и короля считался в первую очередь человеком короля и носил алую мантию, как все магистраты. Сборщик городских налогов, фигура наиболее поздно появившаяся среди муниципальных должностных лиц, не считался носителем публичной власти и носил лишь черный плащ.

Огромное символическое значение цвета было вполне очевидно для современников. В 1530 г. при организации торжественного въезда Элеоноры Австрийской Франциск I велел городским советникам быть одетыми в двуцветные шелковые мантии, поскольку они принадлежат «телу города» (du corps de la ville). Советники ответили, что им было бы странно, вопреки обычаю, быть одетыми наподобие прево и эшевенов. Они приносили присягу не королю, но купеческому прево, они не считались королевскими должностными лицами, и он не делегировал им никакой власти. В итоге король пожелал, чтобы советники были одеты в темно-коричневые платья, наподобие квартальных, большинство из которых были купцами, «поскольку таков цвет указанного города». Однако те городские советники, что были членами Парламента, Палаты счетов, Курии косвенных сборов или парижского Шатле, шли вместе со своими корпорациями. Остальные же советники из числа адвокатов, королевских секретарей и купцов претендовали на то, чтобы составить своего рода патрициат, и желали подчеркнуть, что они не принадлежат к миру ремесел. Посему черный цвет показался им достойным знаком отличия.

Стабилизация этих символических данных подтверждалась от церемонии к церемонии на протяжении всего XVI в. Нам трудно точно определить форму одежды и качество шитья, мы располагаем главным образом данными о цвете. И все же отдельные нюансы были порой весьма знаменательны. Во время торжественных въездов Генриха II (1549 г.) и Карла IX (1571 г.) короли приказывали, чтобы члены Городского бюро были одеты в темно-малиновый и темно-коричневый бархат. Но во время въездов их жен – Екатерины Медичи и Елизаветы Австрийской, которые происходили чуть позже, Муниципалитет был одет в платья из алого и коричневого бархата. Эти тонкости призваны были показать, что Муниципалитет держится в тени перед величием короля, но сверкает во всю силу своего авторитета, делегированного ему королем, перед всеми остальными, пусть даже перед королевами, ведь при всем своем величии эти особы не способны сами наделять властью кого бы то ни было.

Цвет, а точнее, тон костюмов соотносился не только со статусом тех, кто их носил, но еще и с почти религиозным почтением, которое выражалось по отношению к королю.

Превосходство, которого постоянно добивался Париж над другими городами, имело единственным своим источником близость города королевскому величию, о чем на свой лад твердил парижский герб:

Муниципалитет и должность купеческого прево, упраздненные в 1383 г., были восстановлены в 1412 г., что явилось основополагающим событием, позволившим парижанам восстановить свою привилегированную корпорацию. Примерно в те же годы характеристика «столица» регулярно оказывается связанной с Парижем. Формула Жана Жерсона выражает идею во всей ее полноте: «Город, в коем величество заключено и по обыкновению пребывает» (Civitas in qua majestas consistebat et erat solita reside re). Париж – глава городов (caput urbum), но также и глава королевства (caput regni), как и сам король[21].

В рамках органицистской метафоры «единого тела» гомологичность короля и столицы была чрезвычайно важной. Эта идея периодически демонстрировалась в форме «живых картин» во время торжественных въездов и становилась темой для красноречивых рассуждений представителей городской корпорации. Так, в мае 1579 г. в Ремонстрации Городского бюро утверждалось, что «Париж короли избрали как убежище и место пребывания сего королевства, наделив город всеми возможными привилегиями, вольностями, почестями и свободами», и, следовательно, «для сохранения Вашей монархии, как и всех прочих суверенных государств, необходимо установить главным над всеми один город, под защитой и при помощи которого может сохраняться государство в своей форме во время бурь и опасностей».

В парижском церемониальном цикле ежегодная процессия устраивалась в первую пятницу по Пасхе в честь возвращения города под власть Карла VII и изгнания англичан в 1437 г., а с 1594 г. процессией отмечали и 22 марта, когда парижане впустили Генриха IV и порвали с «испанскими лигерами». Это были не искупительные церемонии, но именно праздники, напоминавшие об обретении союза Парижа с сувереном, т.е. возвращение городу привилегированного статуса столицы.

Надо отметить, что исключительная связь Парижа, его привилегий с королевской властью была связана с двумя абстракциями. Речь шла в большей степени о символической столице, чем об историческом Париже, и, с другой стороны, скорее о политической фигуре короля, нежели о его конкретном воплощении в лице Карла, Франциска или Генриха.

Параллельно с формированием и уточнением понятия столицы растет убежденность в том, что Париж является Парижем лишь в той мере, в какой в нем присутствует король. Король может находиться в нем лично, в одной из своих резиденций, либо быть представленным Парламентом в «своем» Дворце правосудия.

Восстановление привилегий Парижского муниципалитета в 1412 г. дало мощный импульс развитию системы процессий. Военная экспедиция Карла VI в Берри сопровождалась процессией, выражавшей «всеобщую привязанность парижан к единству королевства, к королю, к Франции». Парижская община в своем единстве, вся буржуазия дефилировала 10 июня в процессии святой Женевьевы. Автор «Дневника парижского буржуа» сообщает, что «было решено, чтобы каждый дом выставил по этому поводу по одному человеку», и что «все прихожане, у кого были силы, держали факелы в руках». Процессия указывала на «ритуализированные узы, соединявшие суверена с жителями столицы».

Кристофу де Ту, бывшему в 1552 г. купеческим прево Парижа, мы обязаны примечательным выражением – «реальное присутствие короля в столице». Приветствуя Генриха II, он говорил, что молитвы его парижских подданных удвоились в его отсутствие: «Я хочу сказать о вашем телесном отсутствии, ибо в душе вы присутствуете всегда». B этом отголоске учения об евхаристии содержится глубокое философское высказывание в духе учения о «мистическом теле» и учения о том, что Париж есть «общая родина» всех французов. «Я француз лишь благодаря этому великому городу», – писал Монтень.

Политическая связь между столицей и сувереном выражалась во многих ритуалах. Например, с 1426 г. в Иванов день праздничные огни зажигались в Париже самим королем или его наместником. В время этой церемонии на короля (через плечо) надевалась гирлянда из белых роз. Пять красных роз украшали купеческого прево и эшевенов, «ибо любовь суть ядро государства, и сия мистическая цепь поддерживает все части политического мира в сознании своего долга».

Важнейший ритуал – корпоративное единение города и принца – представляли собой «торжественные королевские въезды». Американская конституционалистская школа рассматривает их как «государственные церемониалы», но прежде всего они были городскими общинными церемониями. И с этой точки зрения «въезды» существенно изменяют свой смысл в последней четверти XVI в. До Карла IX они организовывались сразу же после миропомазания в Реймсе или в Сен-Дени, если речь шла о королевах. Как правило, они предшествовали генеральной процессии и ритуалу «ложи правосудия» (Lit de Justice)[22], что призвано было актуализировать традиционную связь между столицей и новым монархом. «Въезды» использовали сакральный для королевской религии маршрут: от ворот Сен-Дени до собора Нотр-Дам. Порядок чередования церемоний: похороны старого короля – помазание нового – «торжественный въезд» – «ложа правосудия» – в большей степени указывает на корпоративно-органицистскую концепцию, чем на конституциональную[23]. После пышной, но несколько запоздалой по отношению к коронации церемонии, устроенной Карлом IX в 1571 г., традиция «торжественных королевских въездов» прерывается в правление Генриха III.

Если с точки зрения политического развития цезура в парижских ритуалах приходится, таким образом, на 70-е годы XVI в., то в художественной сфере уже с 1530-х годов в парижском церемониале заимствования относятся в большей степени к гуманистическим сюжетам императорского триумфа, нежели к религиозной традиции входа Христа в Иерусалим. Но и когда королевский въезд стал напоминать императорский триумф в римском стиле, парижские буржуа продолжали видеть в нем королевскую версию праздника тела Господня, т.е. метафорическое выражение корпоративного союза, связующего парижскую общину с королем.

После 1594 г. город продолжал устраивать торжественные встречи королю, чествуя его на манер римского триумфатора, победителя врагов или еретиков, но уже вне связи с восшествием его на престол. Начиная с 1562 г. «торжественные въезды» могли устраиваться по несколько раз за время царствования. Церемония теряет свой корпоративный характер, однако согласие короля на «торжественный въезд» означало, что он молчаливо признает привилегированный характер связи со своим «добрым городом», следовательно, склонен признать и его фискальные привилегии. И только при Людовике XIV, когда отношения между монархом и его столицей были весьма натянутыми, Городское бюро не смогло добиться его согласия на организацию «въезда».

Хотя «торжественный въезд» представлял собой ритуал подчинения, его часто расценивают в терминах контракта. Но применение понятий контракта и союза нуждаются в особых пояснениях. Идея «союза» воспринималась почти буквально. Так, 16 августа 1564 г. Екатерина Медичи писала генеральному лейтенанту Парижа (маршалу Монморанси), что «мнение короля и мое таково, что город и мы суть одно и то же». Союз, понимаемый как устранение различий между телами, относится к числу корпоративных таинств государства, которые лишь весьма условно можно связать с понятием контракта, слишком уж далек такой «союз» от теории естественного права. Ведь последнее не предполагает диалектики единства в различиях, резюмированной теорией «мистического тела», в котором король является главой, а королевство членами.

Парламент, встречая короля вне городских стен, провозглашал тем самым, что он идентифицирует себя с политической персоной суверена, являясь его правосудием. Торжественный обед во Дворце правосудия, которым заканчивалась вся церемония, означал, что король молчаливо подтверждал подобное делегирование части своей сущности Парламенту.

Поднесение купеческим прево ключей от города (ритуал подчинения-сдачи) венчалось принятием королем и королевой в дар изделий парижских ювелиров (ритуальное утверждение связей патроната).

Особая процессия духовенства встречала короля перед собором Нотр-Дам, в котором при закрытых дверях монарх произносил клятву, по существу повторяя присягу, приносимую королем в церкви во время коронации. Именно в Париже, в столице королевства, надо было подтвердить суть королевской власти, предполагавшей, что король будет вести себя «наихристианнейшим образом»[24].

Вся церемония призвана была показать, что суверен будет уважать теологоорганицистскую природу своей власти, ведя себя как глава политического тела, уважая функции каждого члена. Юристы старого порядка умело доказывали неконтрактный характер коронационной присяги («Король без всякого на то принуждения и просьбы обещал выполнить свой долг, предписанный ему Богом»). И действительно, сущность церемониала отнюдь не сводилась к заключению договора, понимаемого как результат добровольной сделки субъектов, наделенных независимой политической волей. Речь шла скорее о тавтологическом провозглашении сущностей – король обещал быть королем, т.е. поступать по-королевски, и следить за тем, чтобы королевство было королевством, а столица – столицей. Король заставлял признать, что он есть «натуральный сеньор королевства» или, если угодно, что он сам будет его хранителем, подобно святому патрону. И чем более реальной была угроза конфликтов, тем сильнее звучали эти постулаты таинств корпоративной монархии, провозглашаемые при помощи слов или церемониальных жестов.

По свидетельству автора «Дневника парижского буржуа», в первой половине XV в. в появлении балдахина, который несли над королем во время «торжественного въезда», современники усматривали аналогию с балдахином, украшавшим Святое причастие во время праздника «Тела Господня», чествовавшего королевскую власть Христа. Связь парижан с королем была метафорически опосредована связью с Богом. На слиянии королевского и божественного покоился «почти иерусалимский» статус столицы королевства.