Скелет был крошечным – мальчик явно был ненамного старше Криса. У меня сердце кольнуло от жалости. Как можно было оставить ребёнка одного в таком месте? Это чудовищно.

– Похоже, это его призрак поселился на маяке, – пробормотала я.

От неожиданного шума мы с Уиллом подпрыгнули. Обернувшись, мы увидели пару маленьких ножек, шустро лезущих вверх по лестнице. Я вдруг испугалась, что люк захлопнется над нами, а потом задвинутся засовы и мы навсегда останемся здесь, разделив судьбу мальчика. Я поспешно поднялась по лестнице и схватилась рукой за деревянную половицу – и как раз в этот момент на неё со стуком опустилась крышка люка. Пальцы пронзила боль, я вскрикнула, но не убрала их. Вместо этого я изо всех сил толкнула дверцу обратно.

Когда я высунула голову, в комнате никого не было, хотя мне показалось, что я услышала звонкий стук шагов по спиральной лестнице. Я тут же выбралась наружу, потом протянула руку и помогла вылезти Уиллу.

– По-моему, он пошёл в башню, – сказала я и кивком показала на дверь. – Я слышала его шаги на лестнице.

Мы переглянулись. И что теперь делать – гнаться за ним? Он всего лишь маленький мальчик, который за свою жизнь пережил немало издевательств, но я всё равно дрожала от страха при одной мысли, что мы пойдём вслед за ним. С другой стороны, разве у нас есть выбор?

Мы пошли вверх по лестнице. Я с облегчением вздохнула, когда свет моргнул и снова включился, но, открыв верхний люк, мы увидели, что башня заполнена птицами. Несколько из них бросились на нас, выставив когти, но на такой скорости они были не опасны, а пикировать с высоты здесь было негде. В башне их сидели сотни – и их маленькие глаза-бусинки внимательно рассматривали нас из темноты.

Поднимались мы долго и тяжело. К счастью, олуши, похоже, и сами боялись такой тесноты, и многие из них, хлопая крыльями, вылетали обратно в разбитые окна и исчезали в шторме. Остальные остались сидеть неподвижно, и лишь их глаза блестели во тьме.

Через разбитые окна хлестал дождь, из-за чего лестница стала скользкой, и, чем выше мы поднимались, тем быстрее билось моё сердце. Я боялась не только призрака – моя боязнь высоты тоже никуда не делась. Я, конечно, знала, что башня, скорее всего, не развалится, но из-за паники мне трудно было не думать о том, что она может развалиться – слишком уж сильно завывал снаружи ветер.

Мы заглянули в Комнату посторонних, но там было пусто, так что мы вернулись на лестницу и полезли ещё выше. Я облизала солёные губы, когда мы добрались до прожекторного зала на самом верху, и вздрогнула от мысли о том, как же высоко мы поднялись. Я знала, что если сейчас позволю сомнениям одолеть себя, то сбегу с маяка и никогда больше не вернусь, так что заставила себя переступить порог.

Огромные окна прожекторного зала были специально укреплены на случай бури, так что большинство из них уцелело – лишь в одном стекле на самом верху была дырка. Повсюду валялись мелкие осколки стекла и мёртвые олуши. Под потолком большого зала летали и живые птицы. Вращающийся прожектор превращал их тени в гигантских крылатых чудовищ, а потом уменьшал до крохотных песчинок.

Сначала я подумала, что мы в прожекторном зале одни, но потом увидела маленькую фигурку у окна – мальчика, одетого в тряпьё. Он стоял спиной, но даже так было видно, насколько он тощий. А на его ногах и руках были страшные раны – красные, кровоточащие, с неровными краями. Я не сразу поняла, откуда они взялись, но потом вспомнила собственную рану на ноге и вздрогнула. Это были укусы угря.

Меня накрыло волной сочувствия, и она отчасти прогнала страх. Я подошла к нему и встала у него за спиной – и услышала, как Коналл шёпотом повторяет имя:

– Крис! Крис! Крис!

Я сделала глубокий вдох и присела на корточки рядом с ним.

– Привет, Коналл. Я Джесс. И мне тебя очень жалко.

Он медленно обернулся, и мне понадобилась вся сила воли, чтобы не закричать. Его лицо было изуродовано.

– Где Крис? – спросил он. У него не хватало части нижней губы, и голос звучал так, словно у него изо рта текут слюни.

– Он ушёл. Ему нужно домой.

– Он меня боится, – продолжил Коналл тем же чавкающим голосом. – Все боятся, даже папа. Всё потому, что я убил того человека.

– Ты не виноват в том, что случилось в работном доме, – начала я. – Это…

– Нет, не его, – вяло проговорил Коналл. – Другого. Смотрителя.

– Смотрителя? – после паузы переспросила я.

– Папе не понравилось, что я убил смотрителя. – Он посмотрел на меня умоляющими глазами. – Я тоже этого не хотел, правда. Но маяк заморочил мне голову, убедил, что это хорошая идея. Ты скажешь Крису, что я раскаиваюсь и обещаю, что больше так не сделаю? Может, тогда он вернётся?

Я посмотрела на Уилла, но тот, похоже, недоумевал точно так же, как и я.

– Ты про Ниалла Абернати? – уточнила я.

– Да, так его звали. Он был… Ох, если я попытаюсь тебе рассказать, то всё напутаю – я всегда путаю, – и тогда ты тоже на меня разозлишься. Но я правда не виноват. Правда. Смотри.

Прежде чем я успела ответить, он схватил меня за руку. Его ладонь была влажной, и я поняла, что угорь полностью отгрыз с неё один палец. Но потом Коналл, маяк и шторм исчезли, и я вдруг оказалась на кухне в домике смотрителя – в другой день и совсем в другое время.

* * *

За окном ярко светило солнце, напротив меня за столом сидел бородатый мужчина в форме смотрителя маяка.

– Ты понял, что я говорю, Коналл? – спросил он. – Сюда направили ещё одного смотрителя, и тебя придётся прятать от него. Другого способа нет. Это будет неприятно, мне на самом деле очень не хочется этого делать, но если он узнает о тебе, то тут же сдаст нас властям и нас обоих повесят. Но это ненадолго. Только до тех пор, пока не закончится моя служба на маяке. Когда настанет время покинуть Птичий остров, дома уже всё успокоится – никто не будет нас искать. Я тайком вывезу тебя отсюда, и мы начнём где-нибудь новую жизнь.

Он смотрел прямо на меня, и я поняла, что на самом деле я – совсем не я. Ноги, едва достававшие до кухонного пола, были не моими ногами, а чувства были не моими чувствами.

– Хорошо, папа.

Эти слова послышались из моего рта, но не моим голосом. Я была внутри тела Коналла и видела всё его глазами. А это значило, что передо мной сидит его отец Финн Льюис – или Финн Джексон. Он сказал, что на маяке есть тайная комната и Коналлу придётся спрятаться там, когда прибудет другой смотритель. Он каждый день будет приносить еду и припасы, но придётся быть очень осторожными, потому что единственный вход в тайную комнату – на кухне и другой смотритель ни в коем случае не должен об этом узнать.

Финн повторил, что Коналл никогда, ни под каким предлогом не должен выходить из комнаты. Единственное исключение – если комнату затопит, а такое может случиться, если начнётся шторм. Коналл знал правила, он знал их и придерживался их сколько мог, – но шли дни, потом недели, и это становилось всё труднее. В подвале было холодно, темно и одиноко. У него от этого болела голова, и я чувствовала ту же боль и в своей голове.

Из-за того, что он сидел один в темноте, сознание начали наполнять всякие тёмные мысли, такие тёмные, каких он и представить себе не мог, и сейчас, когда эти мысли крутились в моей собственной голове, я чувствовала себя запачканной и испорченной, словно больше никогда не смогу стать по-настоящему собой. Он постоянно думал о том, что всё было хорошо, – до тех пор, пока не приехал другой смотритель и всё не испортил. Так что однажды ночью он тайком выбрался из подвала. На столе лежали кухонные ножи, которые оставили, чтобы позже помыть и почистить. Коналл взглянул на них, и у него созрел план.

Настенные часы показывали три часа ночи. Он знал, что сегодня его папа работает в ночную смену, а это значит, что другой смотритель спит в своей постели. Коналл взял со стола самый большой нож и поднялся по спиральной лестнице. Он не знал, где живёт тот смотритель, но в конце концов нашёл его в той самой комнате, где раньше жил сам, пока не пришлось спрятаться в подвале, – в красивой комнате почти на самом верху башни, богато украшенной и удобной. Когда он прокрался внутрь, в окно светила луна, и я увидела Комнату посторонних, какой она была в свои лучшие дни: красивая дубовая мебель, библиотека с книгами в кожаных обложках, мягкие турецкие ковры на украшенном мозаикой полу. Луна ярко осветила и человека, лежавшего в постели.

Коналл впервые увидел его лицо – и его охватил ещё более сильный гнев. Зачем он приехал и всё испортил? Его ярость переполнила моё тело, и я вздрогнула – она была такой сильной, что сразу стало ясно, что Коналл по-настоящему ненавидит этого человека. Маяк словно затаил дыхание, и Коналл чувствовал, что старые камни хотят, чтобы он это сделал. Что они будут очень рады, если он решится.

Он занёс нож и воткнул его прямо в шею смотрителя. Он думал, что тот умрёт быстро и тихо, а потому я ощутила шок Коналла, когда смотритель резко сел в постели, издав булькающий, нечеловеческий стон. Коналл, изо всех сил сжимавший скользкий нож в руках, спрятался в углу и в ужасе смотрел, как смотритель мечется по комнате. Кровь была повсюду. Коналл и не представлял, что в человеке на самом деле столько крови.

Когда смотритель наконец рухнул на пол, Коналл хотел повернуться и выбежать из комнаты, но почувствовал тёмный, древний голод, который исходил от камней маяка, – а вслед за ним его почувствовала и я. Понять, на самом деле это происходит или в воображении Коналла, было невозможно, но мне действительно казалось, что маяк приказывает ему довести дело до конца.

Коналл не хотел, чтобы маяк злился на него, так что подошёл к смотрителю с ножом и нанёс ему ещё несколько ударов, отчаянно пытаясь наконец прикончить его. Но даже после этого тот так и не умер. Коналл был шокирован, перепуган и совершенно сбит с толку. Единственным человеком, которого он до этого убил, был тот надзиратель в работном доме – да, это был несчастный случай, но он умер, едва его голова коснулась пола. Всё закончилось очень быстро. Почти мирно. А в этот раз всё было совсем иначе. Коналл даже задумался: вдруг этот смотритель – демон, которого невозможно убить?

Не зная, что ещё делать, он сел и стал смотреть. Он слышал дыхание смотрителя – ужасное, хриплое, булькающее, каждый вдох звучал так, словно должен был стать последним, но почему-то всё никак не становился, – и это продолжалось до тех пор, пока Финн, отец Коналла, не пришёл с утра, чтобы разбудить сменщика.

Коналл думал, что папа обрадуется тому, что он сделал. Он же решил их проблему. Теперь они снова смогут жить на маяке вдвоём. Только вот Финн не обрадовался. Коналл понял это по его лицу.

Умирающий смотритель чуть громче забулькал, увидев отца Коналла, но это был единственный звук, который он мог издать: его глотка была слишком глубоко перерезана – и говорить он уже не мог. Рука Финна слегка дрожала, когда он попросил у Коналла нож. Крепко сжав нож в руке, он погрузил его в грудь другого смотрителя. И тот наконец-то перестал булькать и затих.

А потом отец отвёл Коналла вниз, не сказав ему ни слова. Коналл понял, что что-то не так, когда отец сказал ему залезть обратно в тайную комнату.

– Но мне же больше не надо тут жить, папа, – заметил он.

– Ну так иди, забери оттуда свои одеяла, – грубо ответил Финн.

Коналл решил, что это логично, и спустился по лестнице, но едва его голова исчезла под полом, как отец захлопнул крышку люка, прищемив ему пальцы и ударив по голове, так что остальную часть пути вниз он пролетел, в конце сильно ударившись. Он закричал от боли, но даже тогда ему ещё казалось, что это просто случайность – что отец сейчас спустится к нему и извинится. Но он этого не сделал. Он только поставил на крышку люка что-то твёрдое, чтобы Коналл не смог его снова открыть. А потом ещё и приделал к крышке засовы. Коналла захлестнула такая волна клаустрофобии, что он едва в ней не утонул.

Коналл кричал и звал его, спрашивал, что случилось, но отец ни разу не ответил. Только в самом конце – когда пришёл сказать Коналлу, что уходит.

– То есть за нами приплывёт корабль? – с надеждой спросил Коналл.

– Не за нами, – прежним грубым тоном ответил отец. – За мной. Я дал сигнал торговому судну, чтобы меня отсюда забрали. Пришлось заплатить капитану кучу денег за молчание, но, если я смогу начать новую жизнь, оно того стоит.

– Но, папа…

– В тебе что-то прогнило, Коналл. Определённо. После того, что ты сделал с Ниаллом… Бог свидетель, надеюсь, что больше никогда в своей жизни не увижу чего-то настолько страшного.

– Но, папа, я сделал это для нас! – закричал Коналл. – И потому, что маяк этого хотел.

Но всё было бесполезно. Финн уже ушёл.

Сначала Коналл был уверен, что тот вернётся, но время шло, и, когда он понял, что отец на самом деле не придёт, ему стало очень страшно. Каждой клеточкой тела я ощущала его страх – никогда в жизни не испытывала такого невероятного ужаса. Чувство было настолько сильным, что наверняка должно было свести его с ума. Он кричал, звал на помощь, царапал крышку люка, пока не стёр пальцы в кровь.

В комнате не было ни еды, ни воды. Он думал, что голод – это плохо, но хуже всего была жажда. Она жгла его огнём изнутри, пламя добралось до горла, языка и губ. Я чувствовала всё это вместе с ним, во мне росла паника. Вот каково это – умирать: холодно, больно и очень одиноко.

Когда комнату частично затопило, он всё равно не смог напиться, потому что это была солёная морская вода. Морская вода, в которой оказался угорь. Коналл сел за стол, в последний раз зажёг свечу и написал письмо матери, а потом повернулся к угрю. Я почувствовала, как он обрадовался, увидев другое живое существо – теперь он хотя бы был в темноте не один. Когда угорь укусил его в первый раз, Коналл попытался сбежать, забравшись на стол. Но он не мог сидеть на столе вечно и, заснув, свалился обратно в воду. А вылезти обратно уже не смог, потому что слишком ослаб. Так что угорь спокойно откусывал от него всё новые куски.

Трудно сказать, что же всё-таки стало причиной смерти – обезвоживание, укусы угря, а может быть, он просто утонул, – но Коналл умер всего через два дня после того, как отец уплыл. И сильнейшая ярость из-за всего, что с ним случилось, пылала у него в груди жарким пламенем, которое невозможно потушить.

Только вот… увидев Криса, он подумал, что наконец-то сможет завести здесь друга. Друга, с которым будет не так одиноко. Но Коналл никогда не умел заводить друзей – и здесь тоже потерпел неудачу и отпугнул Криса, несмотря на все попытки – по крайней мере, поначалу – вести себя мягко и осторожно. Он даже не разрешил Крису смотреть на своё лицо, чтобы не перепугать его, но всё оказалось зря. Что бы он ни делал, этого всегда было недостаточно.

* * *

Тёмное, ужасное видение вдруг закончилось, и я снова оказалась в прожекторном зале – с Уиллом, Коналлом и десятками мёртвых птиц.