Дни третий и четвёртый

Дождь шёл, не прекращаясь, целых два дня. Мало этого: шквалистый ветер так завывал, что напоминал чудовище, которое отчаянно хотело пробраться на маяк. Я понимала, почему смотрителям не нравилось здесь сидеть во время шторма. Комнаты казались ещё теснее и унылее, когда нельзя даже выйти на улицу. Я бы отдала всё на свете, чтобы оказаться в нескольких сотнях миль от Птичьего острова и веселиться с друзьями в родном городе, но нам предстояло провести ещё больше недели на этом ужасном острове.

Домик смотрителя стал казаться слишком тесным для всех нас одновременно, а ставни так громко грохотали, что спать было очень трудно. Даже когда мне удавалось задремать, сны были странными: угри, птицы, пресловутые бледные руки. Несколько раз вырубалось электричество и приходилось сидеть при свечах. Небо перереза́ли молнии.

Роузи буквально не вылезала из башни, но мне вот меньше всего хотелось туда подниматься в такую погоду: слишком сильно начинала кружиться голова. Именно поэтому я особенно злилась из-за того, что мне постоянно приходилось туда подниматься, чтобы вытащить Роузи обратно. Она часами торчала в башне, а я не могла её покрывать всё время. Когда на улице шторм, не скажешь, что она просто решила выйти прогуляться.

Хуже того, она стала буквально одержима Комнатой посторонних – а это значило, что мне приходилось лезть почти на самый верх, чтобы её забрать. Это случилось и в первый, и во второй день шторма. Я вошла в комнату, пытаясь отдышаться после долгого подъёма, и увидела, что она просто таращится на своё отражение в изогнутом зеркале.

– Это что за самолюбование? – рявкнула я. – Ты обещала, что уйдёшь всего на полчаса, а прошло уже почти два. Не говори мне, что ты всё это время сидела и пялилась на себя в зеркало!

Роузи вздрогнула и посмотрела на меня.

– Но я не пялилась. И вообще, я тут была не очень долго…

Над головой загрохотал гром, лампочки вокруг вспыхнули и погасли. К счастью, была ещё середина дня, так что комната не погрузилась в полную темноту, но небо настолько плотно затянули тучи, что нас тут же окружили тени.

– Пора обедать, – сказала я. – Папа попросил тебя привести. Нам надо вниз.

– Не может быть, – ответила Роузи. – Я же тут пробыла всего несколько минут. Вот, посмотри.

Она протянула мне свою камеру, и я увидела на экране фотографию Комнаты посторонних.

Я раздражённо взяла камеру в руки.

– И что я тут должна увидеть?

– А ты что, не видишь? – прошептала Роузи.

Я посмотрела на неё и с удивлением обнаружила, как она напряглась.

– По-моему, тут человек. – Она наклонилась и показала на экран. – Вот тут. У окна.

Я прищурилась и взглянула на фото. Должно быть, Роузи сделала фотографию до того, как включить свет, потому что комната была заполнена тенями – прямо как сейчас. Тени были и на стенах, и на полу, довольно странной формы. Когда я взглянула на ту часть комнаты, куда указывала Роузи, она показалась мне пустой, так что я просто пожала плечами и ответила:

– Я не понимаю, о чём ты.

– Да вот же. – Роузи снова ткнула пальцем в экран. – Прямо тут. Вот плечо. А вот голова и часть лица. Здесь кто-то есть, выглядывает из окна. Но когда я делала фотографию, комната была пуста.

Я снова посмотрела – и теперь, когда она указала точное место, тень словно изменилась прямо на моих глазах и в самом деле стала выглядеть как человек, стоящий лицом к камере…

Я покачала головой и вернула ей телефон.

– Это просто игра света и тени, – возразила я. – Причём едва заметная. Не думаю, что эта фотка выиграет тебе приз лучшего охотника за привидениями. Похоже, тебе всё-таки придётся подыскать папе костюм смотрителя маяка.

Роузи пожала плечами, но в её глазах вдруг появился целеустремлённый блеск.

– Если я когда-нибудь и смогу сфотографировать привидение, я готова поспорить на что угодно, что оно будет здесь, в этой комнате. Слушай, а давай тут переночуем? Проберёмся сюда, когда все пойдут спать. Включим запись видео на камерах, посмотрим, зафиксируют ли они что-нибудь…

– Ни в коем случае.

Она попыталась со мной спорить, но я просто утащила её вниз по лестнице, чтобы не опоздать на обед.

Я всерьёз надеялась, что погода вскоре улучшится. Начинало казаться, что мы реально ничего больше не делаем – только сидим вокруг стола. Остров, конечно, не то чтобы очень красивый, но всё-таки выйти и подышать свежим воздухом было бы неплохо. Впрочем, это явно произойдёт нескоро. Едва мы сели за стол, кухню осветила молния. Через пару секунд послышался раскат грома – да такой, что оконные стёкла задрожали, а Крис заскулил.

– Хорошо, что башня заперта, – сказала Кейт. – В такую погоду ходить туда всё равно не стоило бы. Молнии часто бьют в маяки, потому что они очень высокие.

Я и не представляла, что так бывает, но на всякий случай всё-таки решила сегодня больше не пускать туда Роузи. После обеда я уговорила её сыграть со мной и Крисом в настольную игру. Он всё утро нас доставал этой игрой, потому что для неё нужно четыре игрока. Я удивилась, заметив, что он ведёт себя как-то слишком тихо: за всю игру нам даже слова не сказал. Он всё крутил в руках игровую фигурку и со страхом оглядывался на запертые окна, вздрагивая от каждой новой молнии. Он казался не таким, как обычно, – меньше и худее, словно внезапно усох. Через несколько секунд он выбежал из комнаты, ничего не объяснив.

– Простите, девочки, – сказала Кейт, заглянув в комнату. – Не принимайте на свой счёт. Я вообще удивилась, что он решился с вами сыграть. Он сейчас ужасно стеснительный.

Она об этом уже говорила, но обычно Крис был каким угодно, только не стеснительным. За последние два дня я определённо узнала об улитках больше, чем в принципе хотела знать. А когда я вскоре прошла мимо него на лестнице, он сказал:

– Привет, Джесс! Шторм – это так круто! Шумит, как будто монстр пытается пробраться в башню! Р-р-р!

Я его вообще не понимала, но, с другой стороны, я в принципе мало что знаю о маленьких детях. Может быть, такие резкие перепады настроения вполне нормальны для шестилетнего ребёнка?

Я пошла в нашу спальню и заметила у двери листок бумаги. Судя по ярким цветам карандаша – ещё один рисунок Криса. Я нагнулась и подняла его, решив, что это опять какие-нибудь фигурки, которые держатся за руки, – но нет, картинка оказалась совершенно другого рода. Наверное, Крис сточил половину красного карандаша, пока рисовал, потому что бумага была буквально забрызгана нарисованной кровью.

На земле лежала фигурка из палочек – по крайней мере, то, что от неё осталось. У неё не было ног, одной из рук и куска лица. Рот был изображён в виде чёрного кружка, открывшегося в безмолвном крике. Повсюду вокруг – птицы с окровавленными клювами и когтями. Одна из них держала во рту целую ногу, другая – кисть руки. Они словно ели человечка заживо. Я уставилась на рисунок: как вообще Крису в голову пришло что-то настолько ужасное? Я перевернула лист, чтобы проверить, нет ли там ещё чего-нибудь, – и, к моему удивлению, там оказалась записка.

Дорогая мамочка!

Надеюсь, ты получишь это письмо. Его может быть трудно отправить, потому что папа говорит, что птицы сошли с ума. Он говорит, что они голодные, как будто не ели много лет, и из-за этого они делают ужасные вещи. Я знаю, что такое голод, так что понимаю. Папа сказал, что птицы попытались съесть другого смотрителя маяка. Целиком – волосы, кожу, одежду, кости. Если бы не папа, от него бы вообще ничего не осталось. Но он всё равно очень серьёзно пострадал. Папа говорит, что они вызвали помощь, но море сейчас слишком бурное, чтобы хоть кто-то мог сюда добраться.

Так что нам надо соблюдать осторожность и тишину, потому что птицы иногда залетают в маяк, и, если ты хоть одним звуком выдашь своё присутствие, они найдут, как до тебя добраться. Они могут отрывать от тебя только маленькие кусочки, так что есть тебя им придётся очень долго. Несколько часов, может даже дней. Но от них невозможно отбиться, потому что их на острове слишком много. Тысячи, говорит папа. Это даже больше, чем сто.

Папа говорит, что это ужасно неестественно и что, наверное, Бог из-за чего-то разгневался. Надеюсь, Он скоро перестанет гневаться. Надеюсь, это не я виноват. Прости меня за всё плохое, что я сделал. Если я пообещаю, что теперь буду всегда хорошо себя вести, смогу вернуться домой?

Твой любящий сын

К.

Я уставилась на листок. Крис же не мог такого написать, да? Почерк слишком взрослый и аккуратный. А потом я заметила, что бумага плотная, мятая и пожелтевшая от времени. Должно быть, Крис где-то нашёл это письмо и нарисовал на обратной стороне свой рисунок. Я тут же вспомнила вахтенные журналы и документы в архиве башни. Я как раз размышляла, мог ли Крис туда пробраться, – как вдруг тут люк открылся и из него выбрался Крис собственной персоной. Он виновато уставился на меня и тут же кинулся в свою комнату, но я догнала его и закрыла за нами дверь.

– Крис, ты не должен ходить наверх! Ты, вообще, о чём думал?

– Мы просто играли, – ответил он, выпятив нижнюю губу.

– Мы? – переспросила я. – Кто это «мы»?

– Я и мой друг. Мы играли в исследование башни.

Я решила, что у него есть какой-то воображаемый друг, – и сам Крис тут же это подтвердил, сказав:

– Его больше никто не видит.

– Хорошо, тогда с этого момента вы оба держитесь оттуда подальше. Ты же слышал, что мама сказала про молнии. Там небезопасно.

– Ладно, – довольно весело ответил Крис. – Там всё равно скучно.

Он убежал, а я осталась стоять, раздумывая, как же поступить. Может, всё-таки сказать папе и придумать, как снова запереть люк? Но когда я позже сообщила об этой идее Роузи, она сразу же помрачнела.

– Я там делаю такие фантастические фотки! – воскликнула она. – И если я продолжу там работать, то обязательно засниму что-нибудь сверхъестественное до нашего отъезда. Я это чувствую!

Я знала, что это плохая идея, но, как и обычно, уступила Роузи. Мы договорились оставить люк незапертым и держать это в тайне от папы и Кейт.

Лишь много позже я поняла, что это была самая большая ошибка в моей жизни.

* * *

В ту ночь Роузи всё ещё носилась с идеей пойти спать в Комнату посторонних, но шторм бушевал ещё яростнее, чем раньше, так что я сказала ей, что это вообще не вариант. В конце концов она неохотно согласилась поставить цифровой фотоаппарат в режим записи видео, оставить его там и забрать утром.

Спать мы легли, как и обычно, в абсолютной темноте. Я бы ни за что не призналась в этом Роузи, но полное отсутствие света немного действовало мне на нервы. Дома я привыкла к сиянию уличных фонарей, видному из-за штор, а такая темнота, к которой глаза даже приспособиться не могут, до сих пор казалась мне неестественной. Я даже немного завидовала Крису и его ночнику.

Вскоре я уснула и мне приснился странный сон. Роузи фотографировала меня в Комнате посторонних. Вспышка камеры раз за разом отражалась от кривого зеркала, но фотографии её почему-то очень расстраивали.

– Тебя на них нет! – всё повторяла она, потом с перепуганным взглядом сунула мне в руки пачку полароидных фотографий. – Я навожу камеру прямо на тебя, но тебя там нет! Тебя нет!

Я посмотрела на снимки в руке и увидела, что она права. На всех них была изображена только одна девочка – Роузи. Ни меня, ни моего отражения в зеркале там не было. Только моя сестра, всё сильнее паниковавшая.

– Это неправильно! – воскликнула она. – Дай я ещё раз попробую!

Она подняла камеру и сверкнула вспышкой прямо мне в лицо. Глаза тут же защипало и я моргнула.

– Хватит! – запротестовала я. – Ты что, ослепить меня хочешь этой штукой?

Но она не слушала меня. Ж-ж-ж, щёлк, вспышка – снова и снова. В конце концов она опустила фотоаппарат, и я увидела, что на самом деле его держит не Роузи, а я сама. У меня голова кругом пошла, когда я поняла, что Роузи исчезла. Когда это произошло? Как мы поменялись местами и как я этого не заметила?

Фотоаппарат в моих руках всё ещё делал снимки, хотя я не нажимала никаких кнопок. Щелчок затвора становился всё громче и громче, и в конце концов Комната посторонних исчезла, а я резко села в спальном мешке в нашей с Роузи комнате. Сон. Вот и всё. Просто сон. Но… Фотоаппарат всё равно продолжал где-то работать. Я это слышала. Первый щелчок и вспышка дезориентировали меня, но вот во второй раз я уже поняла, что затвор щёлкает в углу комнаты.

– Роузи, какого чёрта? – возмутилась я. – Прекращай.

Фотографировать меня во сне – это уже какой-то совсем новый уровень странности, даже для моей сестры. Но потом фотоаппарат сработал в третий раз, и в тот краткий миг, когда вспышка осветила комнату, я увидела, что Роузи лежит рядом со мной и спит.