Люди многое забывают. Даже взрослые, так упрямо настаивающие на своей правоте, на том, что все знают, – и те забывают, почему, собственно, так настаивали. Их поглощают работа, ежемесячные счета, эта клятая ломающаяся машина, этот ливень, метель, бабушкин приезд, растущие, как сорная трава, дети. С каждым днем все выше и выше растут, вы посмотрите. И на фоне такой жизни даже маньяк-убийца на грузовике вскоре забывается.

Без сомнения, это была трагедия. Несколько недель новость занимала первую полосу. Мистер Ван Аллен, накачавшись алкоголем, охваченный горем и яростью из-за отмены комендантского часа, в конце концов решил сломать домик на дереве, который сам построил, – даже если для этого пришлось бы раздербанить его на грузовике. Из-за шума двигателя он не слышал криков и не увидел своего сына, выскочившего наперерез грузовику.

Чего не заметил никто, так это того, что синий грузовик мистера Ван Аллена в свете луны казался серебристым. Все лето мистер Ван Аллен пытался совладать с кошмаром. Ему приснилось, что однажды в начале апреля он забыл забрать сына с этой дурацкой свалки, так что он сел в грузовик и поехал как можно быстрее, но алкогольное опьянение ослепило его и затуманило разум. Он едва заметил, как что-то маленькое, почти невесомое подпрыгнуло и улетело на обочину, и поехал дальше.

Протрезвев и вернувшись к жене и сыну, лишившемуся руки, он понял, что извинений будет мало. А правда наверняка уничтожит всю семью. Он хотел сохранить тайну в надежде, что она поглотит его одного. Но саморазрушение оказалось слишком мощным, длительным и болезненным, и он каждый день умолял Господа, чтобы кто-нибудь прекратил его мучения и обо всем узнал. Прочитав, что комендантский час отменили, он понял, что его агония продлится вечно, – а потом услышал о бесчинствах на могиле Грега Джонсона, последнем пристанище бедного малыша.

Дело не терпело отлагательств: домик на дереве надо было снести, чтобы не оскорблять Джонсонов, да и вообще всех, кому доводилось смотреть на вещи покойных мальчиков.

В результате мистера Ван Аллена прокатили на полицейской машине до суда, а через несколько месяцев перевели в окружную тюрьму. Взрослые пытались рассказать друг другу о том, как он улыбался – вымученно, неуверенно, напряженность исчезла с его лица. Пытались, но страх не позволял.

Убийца Грега Джонсона так и не был опознан, как и осквернитель его могилы. Слухи, ненадежные свидетели, сплетни в газетах о подобных случаях… Шли месяцы и годы, менялись детали и место преступления, но убийца всегда был один. Того требовало ощущение угрозы: все знали, что выдают желаемое за действительное, и все же заглушали внутреннюю неуверенность телевизором и напитками.

Время от времени возникали слухи о быстром кровавом самосуде, о родителях, выслеживающих убийцу и требующих расплаты. Но что-то в подобных слухах заставляло чувствовать себя еще хуже.

Убийца будет жить вечно. Он уже прожил очень долго.

Джеймс сбежал из домика на дереве до того, как приехала полиция, и сейчас сидел в ярко освещенной гостиной. Отца снова не было – его отсутствие стало систематическим, – а мать сидела в окружении комков ткани, розовых и опухших, как ее глаза. Макияж почти истерся, а шрам был виден четко, словно кость. Джеймс удивился, как она так быстро все узнала. Затем понял, что у нее свое горе: его канувший в лету отец. Джеймс стоял, тяжело дыша, в углу, невидимый, весь в царапинах и ссадинах, и в этот долгий миг он поклялся восстановить семью, в которой творился кавардак. Раз мама с папой настолько нездоровы, что вредят друг другу и ничего больше, надо стать их эмиссаром и пойти, куда они хотят: в старшую школу, колледж и дальше. Начиная с этого момента, посвятить жизнь им.

Реджи отвел домой коп. Как и мистер Вал, мисс Филдер куда-то пропала. Реджи ждал в гостиной. Он включил стереосистему и телик, причем так громко, что у него заболели уши и завибрировали пломбы в зубах. Взял баночку мороженого и объедался им до тех пор, пока оно не потекло по подбородку и шее, а лицо не замерзло настолько, что плакать стало невозможным, даже если бы он захотел.

В какой-то момент прибежала мама, ее светлые локоны, как всегда, рассыпались по плечам. Увидев его, она внезапно замерла, лицо исказила гримаса, будто от страха. Она распахнула объятия.

«Никаких обнимашек», – подумал Реджи, засунув ложечку мороженого глубоко в рот. Но через несколько секунд он поневоле оказался там, на другом конце комнаты, уткнувшись холодным лицом в горячие твердые складки маминой формы. Она гладила его по голове как мама, а не как Кей, и повторяла: «Чшш, чшш, чшш» – хотя он не плакал и вообще не издавал ни звука. Реджи обнял ее худенькие бедра и сказал себе, что быстренько, вот-вот отпустит. Но не смог.

* * *

Лето закончилось.

Несколько месяцев назад дети не поставили бы на такой исход и медного гроша. Но все закончилось так же внезапно, как и началось. Наступила осень, и свежий, прохладный воздух проникал сквозь тонкие куртки и холодил чуть окрепшие плечи мальчиков. Джеймс и Реджи стали носить новые кроссовки, пальто и шляпы. Они чувствовали себя неловко из-за того, что постоянно забывали о Вилли, но Реджи был прав: есть места, куда Вилли ходу нет. Вспомнили они о нем, только увидев возле старого дома Ван Алленов стаю диких собак. Они бродили по лесу, рыскали в поисках пищи и переворачивали мусорные баки.

В тот осенний вечер, когда отец Джеймса собрал вещи и съехал, Джеймс оказался на пустой свалке. Это был еще не развод, но родители больше не могли жить вместе, несмотря на то, что отношения мистера Вала и мисс Филдер уже закончились. Вспоминая тот знойный день, когда мальчики шпионили за Мэлом Германом, Джеймс отметил, что обшарпанный мотель занимает все больше места в его памяти, а Мэл – все меньше.

Джеймс пнул ногой землю и почувствовал в горле грязь.

Ему почему-то было плевать на развод родителей. Казалось, нервные окончания просто перебиты или отказали. Вернувшись со свалки, он уснул, и снилась ему наступающая зима, а не родители. И настигло Джеймса только у холодильника, когда он стоял, склонившись над мясом и молоком. У него больше нет папы. Холодный воздух остудил и выбелил лицо Джеймса.

Словно пытаясь заполнить пустоту в доме, который внезапно стал слишком уж просторным, мать Джеймса демонстрировала любовь сильнее, чем когда-либо. Она всегда была рядом с ним, когда требовалось и даже раньше. Если и возникали недобрые мысли, они не покидали губ и не отражались на лице. Тут Джеймсу бы обрадоваться, но случилось непредвиденное: мама стала его раздражать. Он не знал, в чем дело: в гипертрофированной улыбке и заискивающих манерах, в двойных порциях или в осторожничании, физическом и словесном, с тех пор как умер Вилли. Она словно воспринимала Джеймса как зверя, скалящего зубы или способного убежать в ответ на любую агрессию. Он и об этом думал: куснуть и убежать. Наверное, когда подрастаешь, устать от мамы – естественное явление.

Отец жил в хорошей квартире на другом конце города, и Джеймс периодически с ним виделся. Отец ни разу не упомянул о краже Монстра, и, как понял Джеймс, мать так и не узнала об этом. Джеймс был благодарен за это – по крайней мере, поначалу. Потом он на это же чувство благодарности и разозлился. Затем пожелал, чтобы отец пошел дальше и рассказал маме, учителям, всем. Пока тайна остается тайной, Джеймс верен отцу. Но отец ничего не сделал, Джеймс тоже, и этот неприятный молчаливый договор между отцом и сыном тянулся и тянулся, пока не стал естественным фоном жизни.

В конце концов они все-таки развелись. Джеймс остался с матерью, доходы просели. Луизу, прожившую в семье более десяти лет, пришлось уволить. Мать Джеймса снова оказалась лицом к лицу с бельевой веревкой в ветреные дни, белье снова скручивалось в шнуры. Только теперь за разрешением все бросить она обращалась не к мужу, а к сыну. Джеймс воздерживался, чувствуя, что не имеет права решать такие вещи.

Началась старшая школа. Джеймс никогда не забывал главный урок, который он усвоил в ту ночь, когда рухнул домик на дереве: его не сломать. После смерти друга и развода родителей он чувствовал глубоко внутри потребность это проверить, совершить что-то, что ранит его и оставит шрамы. Но он сдержал клятву, данную родителям, и смотрел на бублик, а не на дырку. От постоянных наставлений мамы спасали теннис, баскетбол, драмкружок, студгазета. Он работал волонтером в доме престарелых и собирал деньги для местных фондов. Знакомился с девушками и оставался у них допоздна, хоть и не слишком, и даже научился целоваться. Мамин альбом для вырезок, который она так лелеяла, пролежав без дела столько лет, начал толстеть.

Реджи в его жизни не участвовал. Драка на свалке так и не получила завершения. Когда Реджи не явился в десятый класс, Джеймс не стал выяснять причину, хотя месяцами задавался вопросами: он бросил школу? Они с мамой все еще живут рядом? В каком-то смысле Джеймс был рад уходу Реджи. Забыть лето, когда им исполнилось двенадцать, и так было сложно, а если увидеть лицо Реджи, все попытки насмарку.

И все же, даже попав в местные судьи, в сборную штата по легкой атлетике, окончив школу лучше всех в классе и готовясь к колледжу, Джеймс продолжал тосковать по тому лету и детству, по дням, когда он пробирался через кучи металлолома и колючек, по ночам, в которые они нарушали комендантский час и обманули смерть. Теперь, когда опасность была далеко, каждый новый день кровь капала из раны, но не сочилась. Даже если эта рана смертельна, высосать всю кровь – уйдет целая жизнь.

Иногда Джеймс распахивал глаза посреди ночи и лежал пластом, потому что видел во сне Вилли. Всегда одна и та же картина: он помогает Вилли уйти со свалки. Вилли весит немногим больше мешка для стирки, набитого старыми костями. На него нахлынули воспоминания, десятки бессмысленных фраз Вилли зазвучали в ушах, и ему захотелось, чтобы кто-нибудь записал их в память о Вилли, потому что скоро их забудут. В тишине и синеве ночи это его уже не беспокоило. Он верил, что был хорошим другом для Вилли. Может быть, лучшим. Это радовало.

* * *

На следующий день после похорон Вилли мать Реджи забросила какой-то скарб на заднее сиденье, и они вдвоем отправились в отпуск, первый раз в жизни. Мать Реджи сидела за рулем без макияжа и с распущенными волосами. Правой ногой она нажимала на газ, а левой упиралась в приборную панель. Они бесцельно ехали почти два часа и молчали – может, из-за ветра, который мешал разговаривать, врываясь в салон через открытые окна, а может, из-за сигарет, которые мама курила одну за другой, то и дело стряхивая пепел.

Около полудня они остановились в придорожном кафе. Мама вошла, Реджи последовал за ней. Они сели за столик. Из музыкального автомата лилась громкая музыка, еще громче шипел гриль. Реджи посмотрел в меню и почувствовал себя так, словно доделывал на перемене сложную задачку и не мог выйти из класса: меню состояло из одних букв и цифр, без всякой логики. Он украдкой взглянул на мать, а она пристально смотрела на него.

– Будешь бургер, – сказала она. – С горчицей, майонезом и маринованным огурцом.

Появилась официантка. Мать бесцеремонно и властно перечислила блюда в заказе. Реджи старался не смотреть, но что-то его завораживало. И тут он понял: они с мамой в кафе, и она при этом не на работе. Она сейчас сидит за столом и диктует заказ.

Позже, вгрызаясь в розовую котлету и обсасывая вялый желтый маринованный огурец, он смотрел, как мама жаловалась на холодные луковые кольца и получала взамен горячие, от которых шел пар. Смотрел, как она требовала три кофе вместо двух. Смотрел, как она расплачивается и оставляет чаевые, разлетающиеся по усеянной мухами столешнице.

Она осушила свою чашку и посмотрела на Реджи через стол. Ненакрашенные глаза смотрели не мигая, ногти были обломаны и обкусаны, светлые волосы растрепаны. Она такая крепкая, а он такой маленький. Реджи почувствовал, как невольно распрямляет грудь. Он выпятил нижнюю губу и челюсть. В эту игру можно играть вдвоем. Он был не менее жестким, и его потенциал был не ниже, чем у нее.

Так они сидели, нахмурившись, слушали примитивные мелодии в музыкальном автомате и звонкое шипение гриля.

– Доедай свою картошку фри, – проворчала она наконец.

– Уже, – последовал ответ. Она на миг задумалась, а затем выпрямилась. Он тоже выпрямился, положив ногу на ногу.

Ноздри матери раздувались. Она зажала сигарету в ладони и встала. На улице, по пути к машине, она отвесила Реджи подзатыльник. Реджи, не колеблясь, согнул ногу и пнул мать под зад. Садясь в машину, они не смотрели друг на друга, но у обоих было ощущение, что другой скрывает усмешку. Они были достойными соперниками, они это знали и наслаждались ситуацией.

Они путешествовали вместе полжизни, даже больше. Именно так казалось Реджи, когда он думал об этом три года спустя. Мать перевезла их вещи в дом нового бойфренда Даррена. Реджи сам не понимал, как это произошло: он ведь обещал себе, что больше ни-ни. И все же не сбежал в день переезда, а помог матери собрать вещи. Они переехали в местечко в получасе езды, и здесь он ходил уже в другую школу.

Ему пришлось заводить новых друзей, что не добавляло оптимизма, и привыкать к очередному новому дому, очередному псевдоотчиму с непредсказуемыми привычками и правилами. Реджи был вынужден признать, что Даррен относился к Кей достойно, во всяком случае, лучше прочих. Через какое-то время она устроилась в бар дальше по улице от заправки, где работал Даррен. Зачастую они виделись за ланчем, а Реджи, который уже тогда работал в гараже, порой к ним присоединялся. Даррен отвел его в гараж в первый же день и сказал боссу, Джеральду, что парню нужна работа. Реджи выдали комбинезон, и он начал разрабатывать новый план побега.

А потом случилось то, чего он не ожидал. Однажды, когда Реджи ковал металл, менял шины и загонял болты в гнезда, он нашел то, чего не искал: гордость. Он был хорошим механиком, нет, не просто хорошим. Он был лучшим механиком во всем гараже, несмотря на возраст. Мечты о бегстве – уехать автостопом на юг, пойти в армию и отправиться, куда пошлют, – вскоре вылетели из головы. Он был на своем месте.

Ментальная разница между ним и матерью уменьшилась, а потом и вовсе исчезла. Они стали скорее похожи на соседей, чем на мать и сына, он теперь в большей степени воспринимал ее как Кей, а не как маму. Перейдя в старшие классы, Реджи понял, что теперь уже он морально старше. Теперь уже он играл роль родителя: напоминал о сменах в баре, увещевал, когда она позволяла Даррену слишком много. Иногда рано утром звонил телефон, и голос Джеральда сообщал, что кто-то заболел и им срочно нужен Реджи. И Реджи вставал, натягивал комбинезон и стучал в дверь матери, чтобы убедиться, что она проснулась вовремя. Направляясь к гаражу, он даже не думал, каким стал взрослым. Вместо этого он думал, скольким обязан Кей. Ведь если у него все получится, она, возможно, поверит, что была хорошей матерью.

Войдя в родную прохладу гаража, Реджи вспомнил мусорбол, которому их пытался научить Мэл Герман. Вспомнил, что тактика «бей и беги» редко срабатывала, но, если сконцентрироваться, это было возможно.

Реджи окончил среднюю школу на тройки, но нашел счастье дороже любых оценок: девушку по имени Адди. Они встретились однажды в гараже. Она была идеальна – намного лучше, чем он заслуживал, и, как только она стала его девушкой, он не отпускал ее. Да она и сама не хотела.

Он рассказал ей о Вилли Ван Аллене. Никому больше не рассказывал, а ей – рассказал. Он говорил, что, если бы мог предсказать смерть Вилли, это закалило бы его, сделало похожим на взрослых детей – он боготворил таких и в итоге стал одним из них. Но память о Вилли вернула Реджи в те дни, когда он был меньше и слабее. Долгое время он ненавидел Вилли за это.

Но после переезда к Даррену память об искренности и благодарности Вилли уберегла Реджи от новых неприятностей. Он не стал запихивать ребенка в шкафчик. Он не стал дерзить в лицо Джеральду. Реджи избегал этих «почти инцидентов» с дрожащими кулаками, и его переполняла любовь к Вилли Ван Аллену – раскаленная добела в животе, глазах, ушах, – он всей кожей чувствовал, что Вилли жив. Реджи никогда не благодарил Вилли за это, по крайней мере – вслух. Но защищать память об этом длинноносом, одноруком, болезненном, навечно маленьком мальчике с лицом, похожим на скобку, было, мягко говоря, не в его характере – это понимали и он сам, и Адди. А позволить Вилли найти приют в своем разуме… не слишком высокая цена. Реджи надеялся, что хоть какая-то.

* * *

Через неделю после смерти Вилли Ван Аллена занятия в школе возобновились, но Мэла Германа не было. Выдвигались теории, одна другой безумней и навязчивей. Наконец прошел слух, что мистер Кэмпер, учитель рисования, знает, что с Мэлом. Когда мистера Кэмпера спросили, он пожал плечами и пробормотал что-то невнятное, будто обещал молчать. Некоторые, однако, утверждали, что, если по-настоящему присмотреться, можно среди этих длинных волос, бороды и фланелевых воротничков найти подсказку – смотрите, разве вы не видите ее? Мистер Кэмпер улыбается.

Как себя вести, если угрозы жизни больше нет? Дети не знали и не испытывали удовольствия, узнав. С уходом Мэла они почувствовали себя уязвимее, чем когда-либо: теперь никто не знал, где подстерегает следующая неприятность. И они говорили о Мэле в том же тоне, в каком взрослые – о психе на грузовике: мифический страх и ужас, мол, он вернется в тот самый день, когда они ослабят бдительность.

Летом кто-то украл картины Мэла, которые раньше висели в школьных коридорах. Не осталось ничего, что могло бы превратить его из страшилки обратно в человека.

На самом деле Мэл оставил после себя кое-что, но это немногие видели. Той зимой, когда коронеры пришли за скончавшейся ночью мисс Босх, они нашли ее в самой экстравагантно разукрашенной спальне, какую когда-либо видели. Красной как струпья, желтой как пот, лиловой как синяки, черной как кожа, золотой как ключи, серой как тротуары, оранжевой как дорожные знаки, зеленой как доллар, коричневой как пузырьки с лекарствами, синей как кислородные баллоны, коричневой как бейсбольная бита, розовой как девичьи журналы, серебряной как лезвие ножа. Эта фантасмагория завораживала, коронеры аж упали из-за того, что смотрели на все подряд, вытянув шеи.

Подспудно они ожидали, что глаза мисс Босх вот-вот откроются, ведь почти невозможно в такой палитре красок, чтобы она была мертва. Но подняли ее с кровати и уверились, что это так.

Мэл вернулся в город, когда в академии искусств наступили рождественские каникулы. Его восторженно встретила новая няня отца по имени Луиза. Она неожиданно появилась, когда Мэл перед отъездом в город с тревогой позвонил в местную больницу и сказал, что отцу нужна помощь. Убедившись, что помощь требуется не неотложная, голос в трубке помог чем смог, сделал несколько звонков и нашел замечательную женщину, которая недавно потеряла работу и искала именно нечто подобное.

Луиза оказалась совсем не такой, как он ожидал. Она была не похожа ни на кого из людей, которых Мэл видел раньше. Она хохотала штормовой сиреной и носилась по дому, выкрикивая одно и требуя другое, распахивая шторы и выбрасывая в мусорное ведро заплесневелые стопки бумаг. Когда Мэл прошел мимо нее к входной двери, она сказала, что от него воняет – так что пусть сходит в душ, да побыстрее, в духовке индейка запекается. Видя, как она огрызается, хихикает и грохочет в узких коридорах, отец Мэла фыркал и ворчал.

– Ты хочешь меня убить, – пробормотал он с улыбкой на лице. Отец – с улыбкой на лице! Мэл аж испугался и кинулся в душ.

Почему он раньше не подумал о таких вариантах, как Луиза?! Мэл размышлял об этом, стоя в душе под горячей водой, и понял, что иногда большие перемены вроде ухода из школы перетряхивают не только твою жизнь, но и жизни окружающих. Перемены могут быть к худшему или к лучшему, но не попробуешь – не узнаешь.

Это был странный ужин. Мэл ни за что бы не поверил, что отец станет есть эти блюда. Но он съел, постоянно втихую жалуясь. Луиза болтала весь вечер, а Мэл и отец внимательно изучали друг друга, глядя поверх кусков индейки.

– Папа хочет знать, видел ли ты своего брата, – сказала Луиза. Мэл, продолжая жевать, покачал головой. – Ладно, но ты дашь нам знать, если увидишь его? Папа рассказывает о нем больше, чем ты можешь представить.

На это Мэл легко согласился. Он постоянно думал о брате и лелеял мечту, что однажды до брата дойдут слухи об ученике академии искусств, настолько талантливом, что, пока не увидишь, не поверишь. И тогда-то брат поймет, что это просто обязан быть Мэл. Но он лишь кивнул, продолжая жевать:

– Я дам вам знать, само собой.

Поздно ночью Мэл прокрался в комнату брата и положил складной нож туда, где нашел его почти год назад. У него тут же заболела грудь. Но в городе, в академии краски текли так быстро, что своим ошеломляющим приливом уносили любую наклевывающуюся дружбу, и он боялся, что металлическое сердце утянет его на дно.

Возвращаясь на автостанцию в канун Нового года, Мэл Герман был единственным из всех горожан, кто видел, как миссис Ван Аллен собирает вещи и уезжает из города. Мэл остановился под деревом чуть дальше по улице. Снежинки оседали на его ресницах и таяли в глазах. Он смотрел, как коренастая женщина с трудом затаскивает в арендованный трейлер множество коробок и чемоданов. У Мэла мелькнула мысль помочь ей, может, даже бесплатно, но он не смог шевельнуть своими холодными суставами.

Миссис Ван Аллен снова и снова ходила из дома в трейлер. Ее серебристые волосы под каштановой краской были красиво уложены, но их растрепал непрекращающийся снегопад.

Мэл подхватил сумку: ему нужно было успеть на автобус. На какой-то странный миг он представил себя Вилли Ван Алленом, который одной рукой подхватывает сумку и навсегда покидает родителей. Проходя мимо, Мэл посмотрел на высокое дерево, и ему показалось, что он видит доски для домика, все еще прибитые к ветвям.

– Иногда бежать – это нормально, – прошептал он миссис Ван Аллен, ковыляя мимо дома, но слова унеслись прочь, став снежинками.