Большинство слухов о Мэле Германе были полной брехней. Он не толкал младшеклассника под автобус. Он не поджигал корову, чтобы посмотреть, как она мечется по полю, а потом падает грудой дымящегося мяса. Он не протыкал колеса машины физрука. Не съедал живьем мышь. Не отвергал приглашение в профессиональную бейсбольную команду.

Но один слух был правдой. Он действительно когда-то разносил газеты. Три года тому назад: по утрам белый фургон выгружал на лужайку Мэла Германа толстую кипу свежей прессы, а он вставал затемно, чтобы скрутить ее в рулоны, перетянуть резинками – круть, шлеп, круть, шлеп – и свалить чернильными пальцами в огромный заплечный мешок, и выходил на улицу.

Мэл долго этим занимался, пока однажды не швырнул свернутую газету с такой силой, что пробил аккуратную дыру в чужом окне. Заинтригованный своим достижением и восхищенный почти идеально круглым отверстием, он попытался это повторить. Во втором доме разлетелось уже целое окно гостиной, оставив после себя завораживающий узор из осколков в раме: треугольники сплетались в горные кряжи, изгибы струились океанскими волнами, острые иглы щерились акульими зубами. Окно, как по волшебству, стало чем-то, чем можно любоваться весь день – но, разумеется, не ему. Раздалось шлепанье сланцев, женский крик, и Мэл дал деру, понимая, что это его последний день в качестве газетчика. Досадно, ведь из этого наконец-то вышло что-то дельное.

Вечером, вызванный на ковер и уволенный, Мэл пришел домой, закрыл за собой дверь спальни, вынул из потрепанной коробки для завтраков краску и кисти и нарисовал по памяти два разбитых окна. Он обнаружил, что разбитое окно можно воссоздать миллионами разных способов и что каждое острие, как стрелка, указывает на другие стеклянные шедевры и расколотое небытие. Эти линии между точками для Мэла Германа стали искусством, хотя он его так не называл. Он просто этим занимался, быстро и между прочим, как иной ребенок мог бы чиркнуть что-нибудь в дневник.

После того дня Мэл Герман рисовал все, что видел, а видел он, когда гулял, так что все просто: он гулял и гулял, без остановки. В те времена он рисовал так яростно, что кисть рассыпалась в щепки. Раньше все было иначе. Раньше он рисовал то же, что и все дети: фэнтезийные штуки, обычные штуки, штуки, ради которых не нужно слоняться по городу. Задолго до того, как умчать в мегаполис посреди ночи, брат Мэла, на пять лет его старше, возникал из своей комнаты, полной шума, дыма и музыки, и высмеивал рисунки Мэла: «Лох, гомик, девчонка». Но Мэл не бросал свое ремесло, и вскоре его брат смягчился и стал, попыхивая сигаретой, бросать Мэлу на кровать музыкальные альбомы. «Нарисуй что-нибудь вроде этого, – говорил брат, – мне срочно нужна обложка». Мэл подчинялся и, заслышав из-за запертой двери, как брат мучает гитару, превращал эту какофонию в картину.

Затем брат бросил школу и уехал. Мэл продолжал рисовать: он был уверен, что брат вернется. И через несколько недель он действительно вернулся: побледневший, погрустневший, осунувшийся, с трясущимися пальцами и голодный как волк. Выдыхая никотиново-пивные пары, он отрапортовал, что в городе его группа активно репетирует, что они наводят шороху и пользуются успехом и что ему срочно нужна новая обложка альбома, поэтому ты уж, Мэл, поднажми, поднажми, чувак. Брат снова уехал, а Мэл поднажал.

Во второй раз брат вернулся примерно через год, костлявый, как узник Бухенвальда, с такой же сухой и шершавой кожей, как оберточная бумага, на которой Мэлу давали рисовать в школе. От него пахло тухлятиной, зубы потемнели, а длинные волосы, некогда его гордость, частично выпали и свалялись в скользкие колтуны. Несколько ногтей обгорели дочерна. Мэл это заметил и испугался, что брат не сможет играть на гитаре. Но он только и сказал: «Спички», харкая соплями и потирая свои дрожащие от холода локти. Разговоров о группе на этот раз было меньше, а о финансовой нужде – больше. Отец, как обычно, ничего ему не дал, тем более что деньги брат Мэла собирался потратить на потакание своим вредным привычкам. После полуночной перепалки на эту тему брат Мэла снова ушел в туман, не забрав ни одну из десятков картин, которые Мэл написал для его группы.

Поэтому он перестал рисовать обложки альбомов и стал рисовать мир. Те два разбитых окна не выходили у него из головы. Мэл с нетерпением ждал новой возможности заняться подобным творчеством и поэтому носил в кармане рубашки камень. С каждым шагом камень бился о его сердце – «бум, бум, бум, бум», – а к вечеру кожа под ним воспалилась и посинела, через некоторое время затвердев. С каждым шагом это оружие делало его сильнее. Его сердце – камень.

Однажды он бросил этот камень, чтобы отпугнуть бешеную собаку, выпрыгнувшую из заброшенного паровозного депо. Мэл уже повзрослел, да и глупо как-то таскать с собой камень, поэтому он заменил его кое-чем получше: навесным замком, который все еще болтался на двери в спальню брата. Мэлу понравилось, как его рука обвила холодный металл, как крепко безымянный палец обхватил дужку. Зажатый в ладони замок обращает в металл и сам кулак Мэла. Его сердце тоже обращается в металл, когда новое оружие, лежа в кармане, безжалостно бьется о грудь с каждым из тысячи шагов, которыми он мерит город: «звяк, звяк, звяк, звяк». Чтобы его спрятать, он находит старую черную футболку брата и надевает поверх своей одежды практически каждый день.

Затем, в сочельник, Мэл проходит по городской площади, уткнувшись в черную футболку подбородком, и видит знакомую инсталляцию: Мария, Иосиф, ангелы, пастухи и младенец. Он выбирает одного из волхвов, сует руку под футболку и достает свое сердце. Обжигая руку холодом, замок ощущается в десять раз тяжелее, и, пока это приятное ощущение тяжести не ушло, Мэл наносит несколько ударов. В неразберихе замок теряется, зато остаются разрушения, обширные. Если бы только он мог запомнить все! Белые осколки лиц, золотистые кусочки костюмов, две руки, все еще сложенные в молитвенной позе. Вечером этого дня он пишет, но расчлененный старик очень уж напоминает ему брата. Мэл чувствует себя глупо и одиноко, а через некоторое время его охватывает волнение. Он понимает, что ему не хватает знакомого ощущения тяжести на груди, и он копается в комнате брата, пока не находит новый объект, еще больше и опаснее. Он кладет его под черную футболку, в нагрудный карман.

Наступает лето – кровавое для Грега Джонсона и Вилли Ван Аллена, – и Мэл Герман ходит, смотрит, слушает. Он по-прежнему покидает дом на рассвете, на цыпочках, чтобы не разбудить отца, которого при свете дня глаза бы не видели, и возвращается незадолго до наступления темноты, когда родитель флегматично подзывает его к себе. Днем же он не думает об этом, прогоняет на задворки создания. Больше Мэл не носит заплечный мешок, но все равно каждый день ходит старым маршрутом. Лето выдалось жарким, и у него потеет нос; он поправляет замотанные изолентой очки и ускоряет шаг.

Он рад лету. Учителя его бесят, особенно новый учитель ИЗО мистер Кэмпер – со своей бородой, с длинными волосами, закатанными рукавами фланелевой рубашки и требованием звать его по имени, «Бад», не говоря уже о том, как он хвалит работу Мэла, а потом смотрит на него как бы в ожидании ответа; ответа, который Мэл всеми силами старается не озвучить. Учителя, включая «Бада», всегда заявляли, что им нравятся творения Мэла, но ни разу не рассматривали их дольше нескольких секунд. «Там же все! – хотелось крикнуть Мэлу, когда они бубнили о его таланте и вешали его огромные картины в школьном коридоре рядом со всякой пачкотней. – Если вы вглядитесь, то увидите все: себя, меня, наш город, моего пропавшего брата, моего сердитого отца и все творящиеся ужасы, которых никто никогда не хочет видеть!» Вот какие мысли проносятся у него в голове. Но когда он открывает рот, из него сыплется только брань, и даже мистер «Бад» Кэмпер смотрит на него с раздражением и разочарованием.

Дети – того хуже. Мэл их презирает. Правда, зачастую он смиряет свое презрение и играет с ними в мусорбол и даже предлагает попробовать профессиональные стратегии вроде жертвенной мухи или бей-и-беги, пока не замечает животный страх у них во взгляде. В какой-то мере Мэл даже рад, что другие дети его боятся. Так они будут держаться подальше и не выведают его секретов. Например, о новом оружии, которое упирается ему в грудь, или о том, что его брат усох до состояния живого трупа, перед тем как его забрал мегаполис, или самый главный его секрет: правду об отце.

Если Мэлу нужно их пугать или бить – ладно, хорошо, пускай.

Так что он проводит большую часть времени со взрослыми. Каждое лето Мэл подрабатывает у тех же людей, которым разносил газеты; отчасти поэтому он и кажется вездесущим, скитаясь, впитывая, фиксируя все, чтобы потом передать это в красках. Поначалу он отказывался посвящать все свое время труду, но отец у него не работает, а денег жаждет, как хищник добычи, и поэтому Мэл отскребает налет со дна бассейна, отбивает с грузовиков запекшуюся грязь и водит газонокосилкой по газону на чьем-то гигантском заднем дворе. Сперва Мэла беспокоит то, что эти люди говорят о нем («Какой же ты здоровый для шестиклассника»), о его брате («Он вроде был славным парнем, пока не связался с плохой компанией»), а иногда даже об отце.

Мэл расслабляется, когда понимает, что взрослые его почти не замечают. Рядом с ним они ведут беседы так, будто его и нет. И через какое-то время замечает любопытную вещь: по утрам взрослые обожают свой город и с трудом верят в то, что им посчастливилось в нем поселиться. Затем утро перетекает в день, и по мере роста температуры их удовлетворенность дает трещину, и ко второй чашке кофе их город становится вовсе и не славным, наоборот, это опасное место, где никто в своем уме не станет жить. Эти взрослые смотрят сквозь Мэла Германа и оценивают друг друга: водитель бетономешалки смотрит на парковочного инспектора, парковочный инспектор смотрит на помощника фармацевта и так далее, а затем они все улыбаются и здороваются, но в глубине души – подозрительность и неприязнь. «Этим людям нельзя доверять, – написано у них во взгляде. – Время не то». Мэл молча принимает свой нищенский гонорар и уходит с усмешкой на устах, потому что в кои-то веки эти взрослые правы. Он идет по дороге, а смертоносная тяжесть под черной футболкой брата стучится о его сердце: «бам, бам, бам, бам».

Чего взрослые боятся, так это того, что произошло с Грегом Джонсоном. Мэлу Герману о нем кое-что известно. Например, что другие дети и думать о Греге забыли; срезая путь через детскую площадку, Мэл никогда не слышит этого имени, никогда. Зато у взрослых только и разговоров, что о нем, так что его имя вьется над детьми, как стая надоедливых комаров: Грег Джонсон, Грег Джонсон, Грег Джонсон.

Мэл работает у старушки по имени мисс Босх. На вид она еще старше, чем есть. Она целыми днями неподвижно лежит под влажными простынями перед шумным вентилятором. Мокрые завитки волос льнут к ее лицу. Мэл навещает ее каждую неделю, чтобы только узнать, в порядке ли она. Мэл подозревает, что на самом деле его задача – узнать, когда она умрет. Время от времени она о чем-нибудь просит: подать ей вафельку или налить водички, а получив желаемое, может с одинаковой вероятностью и нахмуриться, и улыбнуться. Иногда она разговаривает и, если чувствует себя достаточно хорошо, задает вопросы. Спрашивает, нашли ли водителя-убийцу. Нет, говорит Мэл. Спрашивает, правда ли, что взрослые взяли на себя обязательство круглые сутки патрулировать свои районы и еженедельно встречаться для обсуждения всех подозрительных незнакомцев. Да, говорит Мэл, сам видел. Она смотрит на него с досадой и спрашивает, не считает ли он эти патрули пустой тратой времени.

Мэл не знает, поэтому украдкой проникает на одно собрание. Он обнаруживает взрослых в каком-то доме с задним крыльцом и двором, обнесенным забором, где полно места для стульчиков, холодильников и детей. Взрослые сидят вместе и почти не разговаривают, а дети резвятся на лужайке, кричат, ловят светлячков, падают и обдирают конечности. Взрослые так близко, что Мэл чует запах алкоголя и соуса барбекю, но ему не страшно, у него есть оружие, и, если что, он пустит его в ход.

Взрослые недовольны полицией, у которой нет никаких зацепок. Они говорят о Ван Алленах, но недолго и только самым заупокойным тоном. Ван Аллены горюют, сильно горюют. Чего не сказать о Джонсонах, которые, несмотря на свою прискорбную утрату, подают прекрасный пример, патрулируя улицы своего района каждый вечер. Взрослые заявляют, что как-нибудь пригласят их на огонек. Не сейчас, еще рано. Но потом – да, взрослые в этом уверены.

Мэл пересказывает все это мисс Босх. Он описывает, как легко опознать этих патрульных по тому, как абсурдно медленно они ездят, пучат глаза, вертят головой, как звонко и протяжно хрустят их шины, когда они плетутся по гравийке. Мисс Босх смеется с некоторой злобой, и Мэлу Герману это нравится.

Мэл много чего слышит от своих взрослых работодателей. Мэл отдирает линолеум в столовой у мистера и миссис Гуронов, когда те возвращаются с обсуждения комендантского часа еще более сердитыми, чем до ухода. Миссис Гурон с громким топотом поднимается на второй этаж, мистер Гурон идет обратно во двор, а дети остаются наедине с горами игрушек; впрочем, их только они и интересуют.

Мэл вытирает воду в затопленной кухне мисс Дейзи, когда та готовится патрулировать район, натягивая громадную шляпу с цветами, разворачивая длинные гладкие перчатки и охлопывая себя, перед тем как взять сумочку и ключи от машины. Когда она проходит мимо зеркала, Мэл видит то же, что и мисс Дейзи: смехотворный и замысловатый костюм, совершенно непригодный для ловли убийц.

Мэл стоит на лестнице, вычищая паутину из желобов, и через открытое окно слышит, как мистер Колман трясет своим расписанием районных патрулей и кричит по телефону: «Сейчас твоя очередь, Дейв? Или моя?» Несколько недель спустя, когда один патрульный, по слухам, засыпает и сбивает почтовый ящик, Мэл видит, как мистер Колман срывает свое расписание с доски объявлений и комкает его в телефонную трубку. «Мне не надо, чтобы какой-то идиот переехал моего ребенка!»

Все это – части города Мэла, и они тщательно отражены на огромных картинах, написанных на той оберточной бумаге, которую мистер «Бад» Кэмпер по какой-то причине продолжает выдавать Мэлу просто так. Некоторые из этих картин висят в школьных коридорах, большинство – скатаны в рулоны и лежат у Мэла в кладовке. Но все они – улики. Приглядитесь. Мистер и миссис Гуроны – это ржавый трубопровод, расходящийся в разные стороны у центра города. Мисс Дейзи – бронзовая звезда из сверкающих блесток, погашенная углем. Мистер Колман – сердитая красная спираль, которая скручивается внутрь, пока не поглотит свой собственный горящий хвост. Есть там, конечно, и мисс Босх – желтая скелетообразная фигура с такими длинными конечностями, что они перетекают во все дороги, улицы и переулки, даруя ей чудесную свободу, несмотря на то, что она не встает с кровати.

Все остальное тоже можно найти на тех картах. Знакомых ему детей. Посещенные им места. Увиденные им предметы. Драки. Вечеринки. Его отца. Кровавые пятна на тротуаре. Как он чуть не сказал «Баду» – и сказал бы, если бы доверял этому бородатому, длинноволосому учителю ИЗО, – все факты здесь налицо, надо только удосужиться на них взглянуть.