Реджи долго лежал у Джеймса на крыше. Он думал о своем доме, который целиком мог уместиться у Джеймса в гостиной, но все равно был лучше двух предыдущих его домов – двух попыток запихнуть его в свободную комнату у маминых бойфрендов, теперь уже бывших. Он видел, как ушла домработница Валов, Луиза: наверное, устала ждать. Реджи знал Луизу большую часть жизни, обожал ее за черный юмор и жизнерадостность, но был терпеливее ее во сто крат. Он слушал, как старинные дедовы часы в кабинете мистера Вала пробили шесть, а потом и семь. Это было как задерживать дыхание под водой: если дышать медленно, ровно и не двигаться, можно оставаться в этом состоянии всю ночь. Он уже так делал.

Наконец он услышал, как Валы пришли домой. Размеренное дыхание в этот момент не сбилось. Он почуял запах мяса на плите, ощутил на языке вкус хлеба и зеленых овощей. Услышал, как на стол ставят фарфоровые тарелки. Как стучат об пол стулья и со скрипом придвигаются к столу. Запели бокалы, звякнуло столовое серебро. Он ждал.

У Реджи не было ни братьев, ни сестер, а отец сидел в тюрьме. Мать денно и нощно трудилась в ресторане, говоря, что это все равно не настоящая работа на полный день – хотя для Реджи это звучало как бред. Они так редко ужинали вместе… Чаще всего мама приносила еду с работы, а Реджи разогревал ее и ел перед телевизором в одиночку, периодически крутя и вертя антенну, чтобы не дергалась картинка.

Чаще всего Реджи завидовал тому, как Джеймс наслаждается ужином – яства Луизы раскинулись по широкому блестящему столу под сверкающей люстрой, – и тому, как они по-семейному общаются. Родители обсуждали мировые новости и фондовый рынок, допрашивали Джеймса насчет уроков и друзей, а также затверживали основной принцип поведения, который поможет в колледже: «Смотри на бублик, а не на дырку».

Но не сегодня. Сегодня Реджи был рад одиночеству. Он приоткрыл окно, чтобы подслушать, о чем они будут говорить после ужина. Голос мистера Вала был слишком низким, чтобы пробиться сквозь гул кондиционеров, а мать сегодня молчала. Расслышать можно было только самого Джеймса. Реджи закрыл глаза и слушал.

– Я в порядке.

– Все нормально.

– Да.

– Да.

– Я знаю.

– Знаю я.

– Не знаю. Не особо.

– Чуть-чуть. Мы были почти незнакомы.

– Я не знаю где. Может, на детской площадке?

– Да. Иногда. Но обычно он играл сам по себе. Пацан как пацан.

– Вилли? Не знаю. Возможно. Я без понятия. Его надо спрашивать.

– Конечно знаю: Вилли сбил грузовик.

– Нет, это был грузовик. Серебристый.

– Потому что Вилли сам так сказал.

– Потому что он сам сказал, что серебристый.

– Я не буду.

– Я не хожу по тем дорогам.

– Я и так не хожу по тем дорогам.

– Пап, я держусь главных дорог.

– Нет.

– Не буду.

– Реджи? Почему?

– Он так не делает.

– Не делает. Такое было всего один раз. Обычно Реджи никого не бьет.

– Он нормальный.

– Реджи нормальный, пап.

– Это не про него. Правда. Я делаю что хочу. Реджи меня ни к чему не принуждает, я сам себе хозяин.

– Ладно.

– Хорошо.

– Ладно, я ему скажу.

– Я передам ему, что ты так сказал.

– Ладно.

– Ладно.

– Хорошо.

– Нет. Не хочу есть.

– Нет, спасибо.

Ненадолго стало тихо, а потом кто-то чуть слышно протопал вверх по лестнице. Дверь в комнату Джеймса открылась и захлопнулась. Реджи досчитал до пятнадцати, прежде чем залезть в окно. Улыбнулся.

– Привет, – сказал Джеймс, плюхаясь на незаправленную постель. Он пошарил рукой под смятыми простынями, извлек оттуда свою бейсболку, нахлобучил ее на аккуратно расчесанные волосы и расслабился, поигрывая козырьком, пропитанным грязью, потом и духом лета.

– Они завалили меня вопросами, – сказал Джеймс. – Я думал, это никогда не кончится. Помираю с голоду. Что-нибудь принес?

– Я? Я на тебя рассчитывал, – сказал Реджи.

– Не-а.

– Вот блин.

На миг они замолчали. Тишина ощущалась как-то ново, не так, как обычно.

– Что ты передашь? – спросил Реджи.

– Что?

– Ты пообещал папе что-то мне передать.

– А, да.

Джеймс сделал паузу и огляделся. Внезапно ему стало неловко за то, в каких хоромах он живет – по сравнению с его комнатой Реджи жил просто в кладовке, – а также за то, сколько вокруг валяется детских игрушек. Реджи вот давным-давно заложил своих солдатиков и конструктор за символическую сумму.

– Он говорит, что нам нужно пореже тусить.

– А.

– Ну, он всегда так говорит.

– Ага.

– Особенно по вечерам. Он говорит, что по вечерам нам лучше вообще никуда не ходить.

– Он прикалывается?

– Не то чтобы он тебя не любит, – сказал Джеймс. – Ты ему нравишься. Правда. Просто он почему-то думает, что ты… То есть я толком не знаю, что он думает. Но ты не парься, ладно? Мне все равно, что он говорит. Сам знаешь. Тем более лето на дворе.

Джеймс передернул плечами и отвернулся. На фоне терпеливого, спокойного Реджи он чувствовал себя суетящейся вошкой. Он потеребил бейсболку, посмотрел в окно и вскоре продолжил:

– Ты задумывался всерьез? Ну, о его смерти?

Реджи молниеносно выбросил руку и ударил Джеймса в плечо. Тот по инерции отшатнулся и вспомнил, как отец сказал, что Реджи буйный и агрессивный. Ну да, однажды он кого-то ударил, ну и что? Такое сплошь и рядом. Дети то и дело колотят друг друга. Джеймс не понимал, почему его отец так акцентирует внимание именно на Реджи.

– Ни слова больше, – сказал тот, когда Джеймс встал в защитную стойку.

– Ой.

– Без Вилли нам о смерти говорить нельзя, – сказал Реджи.

– Почему?

Реджи улыбнулся – Джеймсу что-то не понравилось в этой улыбке – и сказал:

– Увидишь.

* * *

Когда они подошли к дому Вилли, было уже почти семь. Джеймс не мог в это поверить: через час находиться на улице будет нарушением.

Обычно мальчики встречались в домике на дереве рядом с домом Вилли. Ветви были большие, крепкие, домик тоже внушал доверие: его построил еще Ван Аллен-старший. Они могли переночевать там все вместе в спальных мешках и прошлым летом делали это неоднократно. Теперь же Джеймс и Реджи смотрели на этот домик другими глазами, и Джеймс понимал почему. Вилли больше никогда не поднимется туда.

На секунду Джеймс почувствовал в глазах что-то необычное, как будто сейчас расплачется, но он кашлянул и прогнал это чувство.

Они постучались. Через какое-то время к ним вышел мистер Ван Аллен. Он смотрел чуть выше их голов, будто ожидал увидеть полицейских, а не детей, ровесников сына. Опустив глаза, он посмотрел наконец на них. На лице читалась затаенная скорбь. После наезда на Вилли мистер Ван Аллен смотрел на мир словно через стекло и сейчас как будто не понимал, как оказался в дверном проеме. Реджи считал, что отец из него довольно неплохой, хотя мистер Ван Аллен в основном проводил свободное время за журналами, картами или футболом по телику. И время от времени громко предлагал Джеймсу попить пивка. Джеймс воспринимал это как шутки, но все равно чувствовал себя не в своей тарелке.

Но и тогда мистер Ван Аллен, как бы ни настораживало его поведение, выглядел лучше, чем помятый, вялый, передвигающийся словно на автомате человек. Именно он явился ребятам за москитной сеткой. Остатки волос по бокам торчали спутанными клочками. Глаза были красными, чуть ниже залегли мешки, а глазницы будто бы медленно просаживались в череп. От мистера Ван Аллена всегда пахло пивом, но теперь он в нем как будто бы искупался. Улыбка по-прежнему не покидала его лица, но теперь это только тревожило ребят.

– Вилли наверху, мальчики, – сказал он, отпирая дверь.

– Спасибо, мистер Ван Аллен. – И они как можно быстрее пробежали мимо него.

Дом Вилли был гораздо меньше, чем у Джеймса – по меркам города у Валов был настоящий особняк, – но все же гораздо просторнее и красивее, чем у Реджи. И все же Джеймс чувствовал в этом месте какую-то фальшь, будто это не дом, а каркас, заготовка. Снаружи было навешано множество «модных» украшений, которые при ближайшем рассмотрении оказывались простыми безделушками. Внутри стояли резкий химический запах и жара. Джеймс и Реджи поспешили в комнату Вилли, чтобы открыть там окно и не умереть от удушья.

Дружить с одноруким было странно. После наезда их две недели не подпускали к Вилли. Реджи, как обычно, строил из себя всезнайку и больше недели твердил:

– Он может умереть в любой момент.

А когда это не подтвердилось, заладил:

– Он мог получить необратимое повреждение мозга. И утратить дар речи. А при любой попытке заговорить теперь будет только пускать слюни.

Но когда Вилли вернулся домой из больницы, он выглядел вполне нормально. Бледный, лохматый, но с широченной ухмылкой и новехонькой бейсболкой. Разве что теперь на месте его левой руки осталась культя, бугорок в свернутом и заколотом булавками рукаве. Джеймс и Реджи до сих пор ни разу не видели его.

В первый раз им разрешили остаться всего на несколько минут – миссис Ван Аллен спровадила их со смехом и бурно жестикулируя. В отличие от мужа, она только повеселела после наезда на сына, и это тревожило Джеймса. Почему она так старалась показать, что все распрекрасно, если доказательства обратного торчали у Вилли из плеча?

А уже пару недель спустя Вилли, почти как раньше, носился по окрестностям вместе с Джеймсом и Реджи. Правда, теперь из-за утраченной руки он то и дело терял равновесие и с криками падал ничком. Он больше не мог играть в мусорбол, но это было даже к лучшему: мальчики всегда хотели иметь судью, а Вилли играл хуже всех.

Это была не его вина, просто он был ниже всех и почти самым тощим в своей параллели, да к тому же лопоухим. Но это еще цветочки. У него были длинный нос и кривые зубы – металлические брекеты ему полагалось снять только через три года. Вилли говорил, что брекеты помогут «уложить» зубы. Джеймс находил это разумным: зубы Вилли стояли чуть ли не в километре друг от друга, и иногда в промежутках застревала еда, пока это не замечал Реджи и, охая от отвращения, не требовал от Вилли прополоскать рот.

Когда они поднялись по лестнице, Вилли велел рассказать ему о похоронах. Он слушал, вытаращив глаза и безотчетно почесывая шрам на шее, который уже давно засох, но всегда выглядел свежим и влажным.

– Что будет с рисунками Грега? – спросил Вилли.

– С чем? – переспросил Джеймс.

– С рисунками. На стенах у кабинета ИЗО, где висят все остальные. Их просто выкинут, что ли?

– Да забей ты на рисунки, – сказал Реджи. – Я хочу его ботинки. Его офигенные ботинки. Думаете, родня отдаст нам его вещи? Или устроит распродажу?

– Я пытаюсь вспомнить, где он стоял в шеренге на физре, – пробормотал Вилли. И кивнул, как бы хваля себя за то, что правильно запомнил.

– А шкафчик? – спросил Джеймс. – У него там стопудово куча всего.

– Точно. – У Реджи загорелись глаза. – Елки-палки, там могут лежать бейсбольные карточки.

– Грег Джонсон ходил на физре в синих шортах, – сказал Вилли. Джеймс не обратил на это внимания. Он привык к фантазиям друга и даже втайне задавался вопросом: сбили ли его, если по правде? Возможно, Вилли, как обычно, витал в облаках и вышел на проезжую часть?

– Он был как лох на физре, – сказал Реджи. – Простейший мяч не мог поймать. Вы хоть раз видели, чтобы он пытался ловить мяч? Позорище.

На мгновение все замолчали. На душе у ребят скребли кошки. Наконец Реджи выдохнул:

– Я должен вам кое-что сказать.

Джеймс и Вилли уставились на него.

Реджи выдержал театральную паузу и сказал:

– Возможно, это наше последнее лето.

Джеймс глянул на Вилли и тут же пожалел. Друг покраснел, выглядел потерянным и беззащитным, культя свисла безвольным ошметком. В желудке у Джеймса нарастал ком, и он понял, о чем говорит Реджи. Может быть, они следующие.

– Но комендантский час же, – все-таки возразил он.

– Но комендантский час же, – передразнил Реджи. – И что нам этот дурацкий час? Мы что, будем все лето напролет запираться по вечерам в четырех стенах?

Это прозвучало как вызов или даже угроза. Джеймс повернулся к Вилли, Вилли повернулся к Реджи.

– Нет? – осторожно уточнил Вилли.

– Вот именно, – сказал Реджи. – Я-то уж точно нет.

– Да, но у тебя мама работает вечерами. Тебе улизнуть проще, – сказал Джеймс. – А у меня полная семья, да еще и Луизу ко мне приставили.

Реджи был неумолим.

– Слушай. На Вилли наехали днем.

– Вообще-то, на закате, – вставил Вилли. И поежился, когда Реджи пробуравил его взглядом.

– Допустим, – продолжил Реджи. – Но было еще засветло. А Грега Джонсона сбили вечером. Поэтому, даже если приходить домой в восемь, это не поможет: ведь нас могут сбить в любое время, и мы ничего не сможем с этим поделать, кроме как бежать со всех ног при виде любого серебристого грузовика. Вы хотите просто сидеть дома и просирать юность? Я – нет. Летом надо гулять, а тем более этим летом. Потому что – я сейчас не пугаю – оно может стать для нас последним.

В словах Реджи была капля правды, но было и много наивного пафоса. Однако Джеймс не удержался и закивал.

– Надо сделать все, что давно хотели, – сказал Реджи. – Плевать на все эти дурацкие правила. Мы должны…

– Рисковать, – закончил за него Вилли. Джеймс с тревогой посмотрел на него.

Реджи кивнул и позволил себе улыбочку.

– Итак, – сказал он. – Помнится, мы говорили о некоторых вещах в духе «и хочется, и колется». Я над этим подумал. Весь день думал. Джеймс, ты предлагал перелезть через тот забор и залезть в старый бассейн.

– Да, но это было…

– А Вилли говорил, что хочет забраться на крышу дома Мак-Артуров и посмотреть, как далеко оттуда видно. Помнишь? Ты без умолку об этом трещал.

Вилли задумчиво кивнул.

Реджи ухмыльнулся так широко, что Джеймс поневоле ухмыльнулся в ответ. И возненавидел себя за это: Реджи ведь на то и надеялся. Такие разговоры напоминали бесконтактные драки, и Джеймс не знал, как отбиваться. Да и было уже поздно: Вилли тоже ухмыльнулся и кивнул, культя задергалась, как новорожденный зверек.

– А ты? – Джеймс не удержался, ему надо было это знать. – Ты что сделаешь?

– Школа, дурик, – рассмеялся Реджи. – Я спрячусь и проведу в школе целую ночь.