Эта горькая новость — не абы-кабы.

Эта новость — трагедь обезьяньей судьбы.

Жил да был обезьян. Ел, чесался и прыгал.

И однажды, устав от обычных затей,

он кидать научился нацистскую зигу,

по сигналу начальства, по просьбе детей.

Чуть заслышав «зиг хайль!», тут же вскакивал, бодрый,

подбегал вперевалку к портрету вождя

и, воздевши конечность, с серьезною мордой,

зиговал неустанно, себя не щадя.

И за это в финале всеобщей потехи

получал обезьян наградные орехи.

Все тогда зиговали чумному параду,

и поди разбери в том угарном дыму:

обезьян подражал человечьему стаду

или стадо людей подражало ему?

Но меняется время, меняются веры —

отовсюду убрали усатый портрет.

Только наш обезьян в зоосадном вольере

одиноко зигует… — а зрителей нет.

А ведь только вчера по велению долга

бурно хлопал ему человеческий круг…

И грустит обезьян: он учился так долго,

ну а люди так быстро сменили свой трюк!

И теперь нет ни круга, ни даже кружка…

И гудит, и болит обезьянья башка.

Что ж, хвататься за голову принято даже:

нынче многие делают это, дивясь,

как народ превозносит в удвоенном раже

тех, кого лишь недавно затаптывал в грязь.

Плачет бедный: «Не выучить новые трюки —

видно, есть в обезьяньей природе изъян…»

Что поделаешь, гибкости нашей науки

не достигнет вовек никакой обезьян.

А снаружи — фанфары, цветы и портреты,

и глядит победитель, красив и усат…

И, похоже, в печальной трагедии этой

был замешан, увы, не один зоосад.