Незаметно промчались недели,

сгладив чувств и речей остроту —

не припомнить ли нам, в самом деле,

оговорку прискорбную ту?

Ту нахальную, грубую, злую,

как кистень из-под вражьей полы,

что мгновенно, гневя и волнуя,

опрокинула в зале столы.

Оговорка — с трибуны конгресса!

Из самих председательских уст!

В нарушение всех политесов,

всех законов, потоптанных вхруст!

Чин по чину, манишкой белея

пред евреями разных земель,

он вдруг ляпнул, что лучше б евреям

перебраться уже в Исраэль!

Это ж надо такое сморозить!

Кто позволил ему, наглецу,

этим словом по нервам елозить,

как наждачным листом по лицу?!

Он и сам-то не рад, несомненно,

но слетело — назад не подашь,

не уймешь этой ярости пену,

не проймешь этот праведный раж.

Вся диаспора сдвинулась с места —

осудить председательский ляп:

каждый спикер спикует протесты,

каждый деятель требует кляп.

И строчат журналистские перья,

и грохочет раскатистый гам,

и зовут на подмогу поверья,

и взывают к научным богам.

Разверзаются гнева пучины:

не замай, мол, не трогай, не смей!

И рычат, аки лева, мужчины,

и фемины шипят, аки змей.

И представьте: весь этот бедлам —

за два слова, с грехом пополам…

Ну а мы в нашем маленьком крае,

когда шторм, слава Богу, утих,

лишь испуганно пот утираем

с бледных лбов сионистских своих.

Утираем и шепчем устало,

приминая всклокоченный чуб:

Вот ведь горе-то… как их достало

это слово, слетевшее с губ…

Как же дяденька так лопухнулся?

Как довел до такой кутерьмы?

Не иначе как кто-то свихнулся —

то ли он, то ль они, то ли мы…