Долгое время считалось, что сюжет этого стихотворения — плод фантазии автора, который хотел отметить таким образом важное событие: операцию по одновременной закладке одиннадцати новых еврейских поселений в Негеве. Лишь много позже, уже после публикации в 2006 году книги, описывающей исторический фон альтермановских колонок, ее автор Мордехай Наор получил свидетельство женщины, которая волею случая стала очевидицей описываемых событий — как выяснилось, совершенно реальных.
В ту январскую ночь 1947 года четырнадцатилетняя Рама Зута участвовала в ознакомительном рейде по новым поселкам вместе со своим отцом, деятелем «Хаганы» и будущим генералом ЦАХАЛа Йосефом Авидаром. Альтерман, близкий друг Авидара, был также приглашен (друзья жили в Тель-Авиве по соседству, и поэт нередко присоединялся к Авидару во время поездок, которые обещали интересные впечатления). По словам очевидицы, одинокий барак с девушкой, читающей книгу, — реальная картина, которая предстала глазам Альтермана, Авидара и ее самой в Кфар-Дароме — одном из тех и новорожденных негевских поселений.
Дальнейшее — история. Едва успев отстроиться, кибуц Кфар-Даром был захвачен египетскими войсками во время Войны за независимость и остался под арабской оккупацией в составе тогда же образованной новой географической структуры — «сектора Газа». После Шестидневной войны поселение вновь поднялось из руин (древние упоминания об этом городке относятся еще ко II веку н. э. — в этом месте проживал танай[22] рабби Элиэзер бен Ицхак), чтобы затем превратиться в жемчужину Гуш-Катифа и Западного Негева.
В 2005 году Кфар-Даром был в очередной раз снесен с лица земли, а его еврейское население депортировано по приказу Ариэля Шарона. На тот момент там проживало более 400 человек. В настоящее время на месте некогда цветущего оазиса — домов, бассейнов, садов, теплиц и общественных зданий — безобразная груда строительного мусора…
Стихотворение «Барак в Негеве» (צריף בנגב) было опубликовано 10.01.1947 в газете «Давар».
День угас. И был вечер. И месяца зрак
поднялся над Синаем — враждебен, суров,
и мы тихо вошли в одинокий барак,
что дрожал, как живой, под напором ветров.
Сбит на скорую руку из хлипкой доски,
еще пахнущий стружкой и маслом гвоздей,
на пороге густой первозданной тоски,
не щадившей века, города и людей.
А внутри, наплевав на тоску и на страх,
в белом фартуке, как в королевском дворце —
одинокая девушка с книжкой в руках,
при косе и с улыбкой на мягком лице.
Будто здесь не барак, а отеческий дом —
с абажуром, с часами, с родней на стене…
Спит семья, а она вот сидит за столом,
и украинский месяц смеется в окне.
Лишь потом, когда вышли, и ночь во весь рост
поднялась под огромным небесным котлом,
я припомнил, что это передний форпост,
проверяющий руку народа на слом.
Что Сохнут, Исполком, Ѓистадрут и Конгресс,
и других учреждений бесчисленный рой
потеряли бы разом значенье и вес
без простецкого фартука девушки той.
Что нью-йоркских евреев отчаянный спор
кто главней — Стивен Вайз или Аба-Гиллель[23],
превращается в глупый бессмысленный вздор
без косы на границе синайских земель.
Что без девушки этой — без этой земли —
крепче спали бы Лондон, Париж и Каир…
Что вот этим лучом из барачной щели
чертит карту истории будущий мир.