Это стихотворение написано в форме колыбельной-баллады. Его часто называют гимном маапилим, которые прибывали в Эрец-Исраэль на утлых рыбачьих суденышках, приобретенных специально для этой цели (часто старые посудины просто сажались на мель в максимальной близости от берега).
Но смысл «Колыбельной» намного глубже. Символика стихотворения относится не столько к конкретному периоду нелегальной алии, сколько к выходу из галута[15] вообще. Ведь образ дерева на обочине большой дороги олицетворяет не что иное, как изгнание. Народ приучился находить в нем и тень, и отдохновение, и крохи радости. Почти всегда мучительное и бесплодное, изгнание было с нами и в дни молитвы, и в дни избиений. И вот теперь оно превратилось в мачту суденышка, пробивающегося сквозь ночное море к дому, к своей Земле. Но эта мачта по-прежнему хранит память о галуте — о дедах и отцах, о молитвах и погромах. Иными словами, мы продолжаем нести свое изгнание с собой — даже когда на нем закреплен парус, надутый попутным ветром свободы.
Стихотворение «На дальнем шляхе (Колыбельная)» (על אם-הדרך) было опубликовано 4.04.1947 в газете «Давар».
Спи, мальчик, спи. Кренится ял.
Играют с ветром волны.
На дальнем шляхе дуб стоял
среди равнины вольной.
На дальнем шляхе дуб стоял —
почти без листьев ветки.
Спи, милый, спи. Кренится ял,
надежен парус крепкий.
Под этим деревом, сынок,
твой дед, как прежде — прадед,
любил укрыться от тревог
в молитвенной отраде.
Вставал под ним, поворотясь
к ерусалимским кущам,
и слезы проливал, молясь
вдвоем со Всемогущим.
Об этом мы споем с тобой,
когда пройдет ненастье.
Спи, мальчик, спи. Шумит прибой,
скрипят тугие снасти.
Спи, милый, спи. Кренится ял,
и ливень льет холодный.
На дальнем шляхе дуб стоял
суровый и бесплодный.
К нему однажды твой отец
привязан был безвинно,
чтоб сверху видеть мог Творец,
как убивают сына.
И был от крови красен кнут,
и был остер как бритва.
Не помогли ни Божий суд,
ни дедова молитва.
Он сполз на землю и лежал
лицом к Ерусалиму…
Спи, мальчик, спи. Кренится ял,
и даль неодолима.
Попутный ветер свеж и груб,
чернеет берег мрачный.
Спи, милый. Срублен старый дуб —
теперь он служит мачтой.
Он здесь на ялике теперь
стальным кольцом охвачен —
свидетель всех былых потерь
и всей былой удачи.
То скрипнет, то сорвется в вой,
то плачет, то хохочет —
он как смычок, он как гобой
в морском оркестре ночи.
Он помнит кровь, и боль, и гарь
погибших поколений —
отцовской горести алтарь,
столп дедовских молений.
На дальнем шляхе дуб стоял.
И нет ему изводу…
Спи, мальчик, спи. Кренится ял,
бортом черпает воду.