Ты нам говоришь: Это все то, что вероятно могло бы произойти – Он сидит за столом, уйдя с головой в правку ученических тетрадей, плач «цветочка из ватерклозета» дополняет шор-шорох острия ручки. В прежние дни он только и хотел, что попасть в аудиторию, только и хотел, что править домашние задания большими пачками, все прочие мысли он в целом вытеснил на дальний план. Однако сегодня не может он вытеснить на дальний план все прочие мысли, поскольку преподаватели прямо сейчас обсуждают, как застукали на рабочем месте за любовными занятиями Ту Сяоин и начальника цеха консервного завода.

– На женщин в самом деле положиться нельзя. Не зря записано в «Сне в красном тереме»: «О доброте небожителей всем мирянам известно, а из памяти не идет жена-красавица; покуда жив благородный муж, каждодневно заверяет она его в глубоком чувстве, а после его смерти все равно вновь выходит замуж»[123], – объявляет наставник Мэн.

Малой Го возражает:

– Наставник Мэн, Вам бы глаза пошире распахнуть и на мир поглядеть! В чем можно винить Ту Сяоин? Учитель Фан умер, и ей завещано искать себе счастья! Негоже живым от мертвых страдать, негоже мертвым хвататься за живых!

Капля красных чернил разливается крупным-прекрупным пятном на одном из домашних заданий.

– Учитель Чжан, говорят, ты каждый день навещаешь Ту Сяоин, не заметил чего-нибудь особого? – интересуется, опуская голову, учитель Ли.

Он поднимается из-за стола, было распахивает рот да тотчас же захлопывает.

– Слышал я, что Ту Сяоин давно уже шашни водит с тем малым, да все тайком от учителя Фана, нашего бедного кабинетного червя.

– Будет вам, будет, никогда не знаешь, не лобызается ли прямо сейчас твоя жена с любовником! – замечает малой Го. – Большую часть сил китайцы растрачивают впустую на копание в чужом грязном белье, а ведь в действительности кто из нас без греха! У кого из вас при виде хорошенькой женщины не дрогнет сердце? Кто из вас устоит перед соблазном, когда прямо на колени к вам сядет миловидная девушка? В особенности любят напускать на себя вид прирожденных блюстителей морали кадровые работники. Вот эта ваша комиссарка, например, со сколькими мужиками чпокнулась?

Он медленно поднимается, открывает дверь, выходит в коридор, пробивается через смрад нечистот, мчится на всех парах домой.

Я должен поведать тебе правду. Я не умер, я жив. Я хочу, чтобы она вернула мне лицо. Тебе не надо выходить замуж за другого. Я не выдержу, если она любовью заниматься будет с другим. И, разумеется, за мной тоже грешок водится.

Он несется во всю прыть, слышит, как по команде свистка учителя физкультуры с шелест-шелестом бегут учащиеся, слышит, как с рокот-рокотом вертятся бетономешалки, раскручивая фундамент нового жилья для преподавателей.

Ты прибежал к себе домой. Ту Сяоин нет. И лишь та самая фотография со стены взирает на то, как на кровати Дацю лапает Фан Ху. Он харкает кровью. Сложенной веером рукой отвешивает он пощечину Фан Ху. Дацю перехватывает его запястье, Фан Ху прикрывает лицо и бранится:

– Старый хрыч! Ты по какому праву меня бьешь? Папка при жизни на меня ни разу руку не поднял…

И она начинает кататься в рыданиях.

Дацю выталкивает тебя за дверь со словами:

– Папа, псина ты хренова, а не папа!

Ты нам говоришь: если бы Ту Сяоин вышла за секретаря горкома по дисциплинарным взысканиям, учитель физики услышал бы от возмущенного наставника Мэна: «Ну и женщина, еще труп мужа не остыл, а она уже карабкается на верхнюю ветку!»

Он не в силах собраться с духом и продолжить править ученические работы. Открытое окно выходит на спортивную площадку. А на спортивной площадке стоит десять с чем-то украшенных красными лентами первоклассных седанов, висят на ветках тополей громко бабахающие «па-па-па-па» шутихи. Две подружки невесты в красных шелках поддерживают под руки одетую по русской традиции невесту Ту Сяоин. Одетый в идеально отглаженную шерстяную суньятсеновку жених тянет покрытую рябинами долголетия руку, придерживая невесту за плечо… Она одета в невесомое белое тюлевое платье, перед грудью она держит букет пышных красных цветов…

Свежая кровь проливается у него изо рта, припадает он к столу, свежая кровь пятнает домашнее задание…

Ты передаешь нам слова малого Го:

– Слышали? Жена учителя Фана покончила с собой! В реку бросилась!

– Вот же была целомудренная женщина! – сокрушается наставник Мэн.

– А ведь выпускница престижного вуза! – добавляет учитель Ли.

– Смерть будет лучше жизни в невзгодах, – вставляет учитель Сун.

– Так и есть, а ведь все равно хочется жить дальше, когда смерть за углом, – парирует учитель Ли.

– Вот вам человеческая слабость, – поясняет малой Го, – все мы непоследовательны. И я такой же. Для примера: нам всем прекрасно известно, что нет под хреновым Небом более убогого занятия, чем работать учителем средней школы, а ведь мы с вами все равно преподаем, ругаемся – а преподаем, ворчим – а преподаем. Хотя отлично знаем, чем мы тут с вами занимаемся… Даже от сборщика рухляди пользы будет больше, чем от учителя, а все равно мы не позволяем себе бросить работу, а все равно не даем себе расстаться с дерьмовыми ежемесячными девятью с половиной сотнями юаней!

– Секретарь Лю идет! – шепчет учитель Сун.

– Учитель Мэн, не подскажете, обязаны ли мы в общих чертах знакомить учеников с теорией относительности Эйнштейна? – громко вопрошает малой Го.

Ты стоишь на песчаной отмели в тридцати километрах от города, разглядываешь полуприкрытый песком труп Ту Сяоин. Ты вспоминаешь ту самую наполовину утопленную в иле на дне реки рыбу. Установив в ходе расследования, что это не иностранка, а всего лишь жена скончавшегося учителя физики средней школы, сотрудники управления общественной безопасности разочарованно расселись по машинам и уехали по делам. А она лежит тут одна, источая всем телом вонь, которая привлекла укрывшие белое тело пологом мириады крупных муравьев, привлекла многие сотни кружащихся над трупом черных воронов, привлекла несколько десятков кружащих по земле у трупа бродячих псов. Ты отгоняешь бродячих псов, те воют и пристально следят за тобой багровыми глазами, присев неподалеку; черные вороны заливаются кар-карканьем и сбрасывают на тебя струпья за струпьями черно-белый помет, запах испражнений от ворон едва ли чем-то отличается от запаха испражнений от ласточки; не находя себе места на покойной муравьи наступают в атаку на живого. У тебя на теле, на ногах начинает чесаться от перебирающих лапками муравьев. Ты не убежал. Ты медленно присаживаешься на песчаную отмель, присаживаешься перед трупом Ту Сяоин, выжидаешь, пока бродячие псы не перегрызут тебе глотку, выжидаешь, пока черные вороны не повыклевывают тебе кишки, выжидаешь, пока муравьи не обглодают тебя до белого скелета.

Ты нам говоришь – Он видит, как неуверенно выходит из просеки между белыми тополями совершающий первые шажочки мальчик. Красивенький это мальчонка, одет он в джинсовый комбинезончик и махровую рубашечку, алеют его голые ножонки. У него мягкие волосы цвета льна и темно-синие глаза. Из тополиной рощи за мальчиком несется высокая и полная знатная дама в пышных одеяниях и с высоко взбитыми локонами. Бежит она, подпрыгивают ее увесистые груди а ля рюсс… Вспомнит ли он то чудесное столкновение головы о грудь? И еще ту картинку с поедающей зеленые яблоки с белой кожицей иностранной лошадкой? Ты встречаешь ее выход букетом огненно-красных канн. Преградой вам служит этот прелестный мальчик-метис…

Ты нам говоришь, что есть такой человек, сидит он в железной клетке и ест мелки… Он подносит ко рту мелок, мы все чуем аромат мелка, видим его блеск. Ты говоришь, что ему кажется, будто в мелке есть тесто, есть начинка, пахнет он вкусной свежестью, похож он на тщательно законсервированную сосисочку…

Мы слышим, как ты говоришь, что есть тут один, в железной клетке ест мелки…

Вокруг нас с тобой голосят что есть мочи летающие птицы и ходячие звери, если не считать жирафов.