Впихнули в КПЗ отделения полицейские учителя физики, ударился он о стенку головой, и боль была такая, что наполовину обмер он. «Ай-ай-ай-ай», – вопил он, да еще обеими руками держался за голову, будто если не прикроет ее, то закипевшее мозговое вещество ключом забьет через пролом во лбу. Слышал он, как полицейские громко увещевали снаружи:
– Не капризничай!
– Не порти ничего в помещении.
– А то мы тебе все мозги повыковыриваем…
Только когда он услышал, как постепенно отдалились звуки шагов полицейских, сжимавшие голову руки дали слабину.
В помещение проникает очень скупой свет, в передней и задней части имеются окошечки, но очень высокие и маленькие, да ко всему прочему прикрытые железными решетками толщиной с бараний окорок. После того как глаза привыкли к мраку, он заметил драный диван из искусственной кожи. Неизвестно, сколько поп этот диван попирали, рисово-желтую кожу покрывают чешуйки черной грязи, из дранных швов выглядывает старый поролон.
Он опускается на диван, укладывает обе руки на подлокотник, и утомленное тело обретает чрезвычайное умиротворение. Он всецело посвящает себя счастью сидения на диване.
Буль-бульканьем отзываются желудок и кишки, и он чувствует, что голоден. Продолжаются галлюцинации, прерванные лапищами полицейских: косметолог в одних полупрозрачных трусиках ходит по узенькой комнатушке. И в глазах того типа, вроде я, но не я, который имеет такое же лицо, как я, который одевается в такую же зеленую форму, как я, который носит мои очки, искрятся теперь красные звездочки желания, уставился он на ее трепещущие груди и покрывающие все тело золотистые волоски…
Сердце ему словно царапают острые когти – Я ощущаю крайнюю боль, вырываются изо рта и глаз сиплый вой и вязкие слезы. Я хочу домой, домой хочу – Гремит в мыслях учителя физики музыка дома – Здесь-то мне чего делать – Учитель физики вскакивает с дивана, бьется в дверь, кулаками сотрясает створку – Отпустите меня, мне домой надо! – Какой же ты болван! Вот я дурак! – Отзывается бам-бамом железная дверь, а из-за двери вольготно доносятся городские шумы, иссякли силы, на кривых ногах сдвигаешься ты на диван, смыкаешь сразу глаза.
Учитель физики томится меж двух болей: только подумаю, как она и он, ай! В постели… Пакостник! Шлюха – Расчесывает он себе голову – Это душевная боль. Ур-урчат желудок и кишки, в глазах темнеет, во рту гадко, конечности хиреют, пальцы дрожат – Это плотская боль.
Он и не знает, что ему придется в комнате для задержанных продержаться целый день и целую ночь. То, как плотская боль одолевает душевную боль, служит очередным неоспоримым свидетельством истинности учения Маркса. Учитель физики видит, как у него над головой высоко реет огромное красное знамя с вышитыми золотом словами «Сначала материя, потом дух». Когда приближаются сумерки второго дня, на экране воображения у него порхает сплошная реклама всяких вкусностей, на паузу поставили мыльную оперу о разврате обнаженной золотоволосой женщины и подставного Чжан Чицю. Чаще всего среди рекламы вкусностей, вызывая у него наисильнейшие сердечные трепыхания, мелькает кипящая миска лапши с говядиной.
Когда через окошечко пробивается мазок алой зари, он понимает, что оба полицейских его беспечно позабыли. Потроха и живот его больше не подают сигналов, потому что сигналы им ничего не дают. Ты чувствуешь, как внутренности летаргически разлеглись в брюхе, изредка немного скрип-скрипя, это они стонут от беспомощности. Мало того, что больше не повторяется та пошлая мыльная опера, но перестала мелькать, совсем разомлев, даже реклама вкусностей, между двумя роликами растянулась длинная-предлинная пустота, и заполняют эту пустоту суматошно скачущие неисчислимые крупные блики с заостренными концами. Твои глаза томно рыщут по комнате для задержанных – Поиски вроде как бесцельные, но в действительности с весьма определенной целью – Ты ищешь что-нибудь съестное. Твой взгляд проносится по стенам: штукатурку, получаемую из извести вперемешку с песком и пенькой, можно ли скушать? Если бы это была глина милосердной Гуаньинь, то да[115]. Твой взгляд скользит по потолку: плитки, получаемые из пенопласта, можно ли скушать? Твой взгляд пробегает по полу: бетон можно ли скушать? Деревянные оконные рамы можно ли скушать? Железные решетки на окошках можно ли скушать? Искусственную кожу можно съесть, я могу сожрать диван. В затемненном углу ты замечаешь сумку. В сумке лежат сигареты, сигареты-то можно скушать? Да, сигареты можно скушать! Как гласит поговорка, «одна сигарета любому мясному пирожку даст фору»! А у меня целых четыре блока! Восемьсот сигарет! Восемьсот пирожков! Восторг. Дрожишь ты, подобно трясущемуся под северным ветром увядшему листочку на конце ветки, дрожь – спутница восторга.
Хотел он броситься на другую сторону комнаты, а по факту пополз туда. Руки трепещущего учителя физики открывают молнию на сумке, вытаскивают один за другим четыре блока первосортных сигарет. Стремительно хватаются руки за блоки, хватке ничего не поддается, и тогда в ход идут зубы, прогрызают они слой целлофановой упаковки, разрывают картонку, выуживают пачку сигарет, нащупывают серебряную нить спайки, раздирают ее, распечатывают пачку, вытаскивают четыре сигареты, от смугло-желтого цвета сигарет у тебя глаза светятся, от дорогого запаха ноздри заходятся соплями.
И только тут ты с отчаянием осознаешь: огонька-то нет.
Учитель физики удрученно плюхается на порванный диван, наблюдает за тем, как зарница за окном из золотисто-красной обращается темно-фиолетовой, в просветах между несколькими десятками блестящих яйцевидных листочков видна пораньше вышедшая на небо звезда. Сияет она, точно Марс. Переливается она, будто на экране у тебя в голове. Музыка дома уже превратилась в обрывочную какофонию, а музыка огня все жарче и жарче пылает. Полыхает музыка огромным кострищем, вокруг которого танцуют и поют древние предки… Трением можно добыть огонь! Вот же я бестолочь! Вот вам и учитель физики.
Воодушевившись, он берется за дело: вытаскивает из порванного дивана поролон, скатывает его в несколько фитильков; стаскивает тапок, надевает его на руку; выкладывает поролоновые фитильки на бетонный пол; ставит наручный тапок на поролоновые фитильки. Все готово, склоняется он к полу, затаив дыхание, пристально вглядываясь в первобытный костер, вознося бессловесные молитвы. Затем он сгибается, закрывает глаза, сосредотачивает всю телесную силу в той руке, в той ладони, поверх которой нацеплен поношенный матерчатый тапок с резиновой подошвой. Елозит как бешеная взад-вперед рука, быстро и мощно растирает зажатые между подошвой и бетоном поролоновые фитильки. Тепло сквозь подошву прижигает ему ладонь! Он чует запах жженой резины, чувствует, как заволакивает глаза выталкиваемый из-под подошвы черный дымок. Ты убираешь руку, подбираешь один из поролоновых фитильков и легонько дуешь на него. Радостно переливаются звездочки за окном. Под фух-фухами по центру поролонового фитилька разливается сияние золотого слитка и начинает мало-помалу расти крохотная огненная звездочка. Ты безотлагательно оборачиваешь это драгоценное пламя куском взъерошенного поролона и надлежащим образом увеличиваешь силу дуновений… Шаловливо поднимается над краями поролона маленький синий язычок пламени, озаряя плотно выступивший на лице пот, подступившие к глазам слезы и дрожащие губы учителя физики.
Лежит он на диване, заглатывает во все легкие душистый дымок, желудок и кишки радостно распелись, сердце и легкие страстно танцуют, печень и селезенка громко вторят песне. Дымка счастья пронизывает все тело. Учитель физики опьянел, на экране у него в голове постоянно вертится очень действенная формула в обучении: талант – в усердии, сила – в знании. Прежде он придумал несколько десятков способов разведения огня, половина из которых восходила к выделяемому при трении теплу, а половина – к позаимствованным из оптики принципам фокусировки света. И против ожиданий они ему пригодились.
Чтобы освободить себя от тяжкого труда высечения огня, он курит сигарету за сигаретой. Пускай от избытка никотина у него уже горько во рту, очень просится наружу рвота, а голова пухнет.
На следующий день его выворачивает десяток с чем-то раз. Первые несколько раз его рвет какими-то нитями желтушной слюны, следующие несколько раз его рвет зеленой жижей. Он и сам чувствует, насколько невыносимо в комнате для задержанных от сигаретной вони. Из последних сил он доползает до двери, прижимается ртом к щелям в дверном проеме, жадно засасывает свежий воздух с той стороны.
Золоченной бабочкой порхает у него перед глазами мысль о смерти. Золоченная бабочка порхает по комнате для задержанных, глазки у бабочки красненькие, напоминают они ему два догорающих в глубокой ночи бычка, мерцают те бычки против него. Бабочка то и дело садится к нему на плечо, а еще своими закрученными чувственными усиками будоражит ему уши.
Сколько раз щипала эти уши косметолог… Ущипнула эти уши как-то разок и восковая красавица… Схватила она меня за уши, вытащила во двор к висевшей на веревке простыне и во все знамена и барабаны объявила: «Ублюдок! Глаза раскрой, это что такое! – … На простыне виднелась связка пионов, у наполовину раскрывшегося прицветника обнаружился алый кружок. И вопрошал тыкавший в этот алый кружок палец восковой красавицы: – Погляди-ка, это что такое! – … Не красные ли чернила? – Ну конечно же, мать твою, незабываемые похотливые красные чернила! Слушай сюда, кабинетный червь, это кровь моей незамужней дочки! Ты выудил кровь из моей незамужней дочки! Моя дочка – неподдельная девственница! И если ты думал позабавиться с ней и бросить, то я с этой простыней явлюсь к твоему начальству! – Мороз у меня прошел по коже от вида этой простыни… Она содрала ткань с веревки и злобно бросила: – Пошел!» От распутных слов ее у меня зарделось лицо… Вот с того момента я и учуял сочащийся у Ли Юйчань из тела, волос, даже щелей между зубами мертвый запах похоронного бюро…
За дверью слышится металлический лязг, он думает, что это ему кажется. За иллюзию принимает он и внезапно сдавливающую ему голову дверь. Галлюцинациями считает он и влетающий в помещение поток свежего воздуха, и врывающийся в комнату столп света.
На третий день знакомый грозный полицейский задирает свою высокую, как у страуса, попу, лягает тебя ногой и матерится:
– Контрреволюция! Ты нас спалить вздумал?
От дымной завесы в комнате для задержанных полицейский кхе-кхе-закашливается, отступает к двери, одной рукой придерживая за загривок тощего бледнолицего юношу, а другой размахивая перед носом. Он ревет:
– Ши! Эй, Ши! А чего это позавчерашний псих все еще под замком сидит?
В дверях появляется не столь уж грозный полицейский, капая водой с зажатого в руке платка. На руках у него мыльная пена. На лице у него ребячливая улыбка. Со смехом он заявляет:
– Я-то думал, что ты его уже обработал!
– У меня в заду свербит от дел, когда я его мог обработать? – безрадостно отзывается грозный полицейский. – Я-то думал, что ты с ним давно уже как разделался!
– Ладно, ладно, мы его вдвоем поймали, вдвоем же и обработаем, – заявляет не слишком грозный полицейский, – дай мне три минуты, платок достираю.
Грозный полицейский приковал тощего юношу к дереву и упреждающе объявляет:
– Сиди и не дрыгайся, воришка! Посмеешь хитрить – ноги тебе оторву!
Полицейские втаскивают тебя в комнату для допросов, ты втаскиваешь за собой в комнату для допросов сумку с тремя блоками и пятью пачками сигарет.
– Ну не псих ли?
– Я не псих.
– Если ты псих, то как тебя наказать за то, что нарушил дорожное движение и наделал кучу гадостей?
– Я не специально… Я домой хочу…
– Приговор тебе: сто юаней штрафа, три дня ареста.
– Нам с твоей рабочей ячейки штраф стребовать или ты сам оплатишь?
Учитель физики без колебаний вытаскивает конверт из пергаментной бумаги с сотней новехоньких банкнот номиналом по юаню и передает его грозному полицейскому; не столь уж грозный полицейский выдает расписку, замечая в шутку:
– Бери, может тебе из казенных денег вернут.
Грозный полицейский машет рукой, утомленно заявляя:
– К тебе у нас больше нет вопросов, свободен. И помни: следи за светофором, прежде чем через улицу шагать, а если будешь переходить улицу, то только по пешеходному переходу!
С груженной первосортными сигаретами сумкой ты весело выходишь за ворота отделения, ты чувствуешь, как тяжела голова, как легки ноги, ощущаешь ты себя кружащей в белых облаках пташкой. Ты уже начисто позабыл о том, что тебе надо зарабатывать деньги, что жена весьма вероятно устроила адюльтер с дублером, ты вслушиваешься, как сердце восклицает:
– Да здравствует свобода!