Возвращается спотыкаясь учитель физики. Косметолог отставляет миску, набрасывает на плечи мокрую от пота рубашку. Она сидит с прямой спиной и не двигается, вслушивается в приближающееся сдерживаемое дыхание.
Не поворачивая голову, она резко вопрошает:
– Чего приперся? Почему у нее не заночевал?
Из-за ее спины он честно признается:
– Она… Она меня обматерила…
– Кем обозвала?
– Обматерила…
– Кем обозвала? – насмешливо подхватывает косметолог. – Проходимцем? Нахалом? Приставалой к вдовам? Плохим другом?
– Они крикнула: «Ешь из миски, а глядишь за миску…»[112]
Косметолог внезапно разворачивается, садится на стул верхом, кладет подбородок на спинку, скалит зубы, сочно зеленеет усиками и в духе глумливого заигрывания говорит:
– Но ты не доел даже то, что у тебя в миске. Ты едва лизнул краешек.
Он отворачивается, всматривается в распахнутую настежь дверь, слышит, как она презрительно бросает:
– Неужто учителя физики средних школ все импотенты?
Он закрывает дверь, задумывается, снова открывает дверь во двор, крадучись выходит, почти беззвучно закрывает ворота, крадучись же возвращается, почти беззвучно закрывает дверь.
– А ты знаток в этом деле!
– Не-не, я новичок…
Он приближается. Он припадает к моему лицу, обнимает меня вместе со стулом. Тело этого мужчины наливается силой, спинка стула больно вдавливается мне в плоть. А на сердце у меня нет ни боли, ни зуда, это всего лишь моя плоть так отзывается. Что будет, если он в это же мгновение вернется и начнет стучаться в ворота? Ответа нет, все равно, сам разберется.
Он срывает меня со стула, костлявыми руками хватает меня в охапку. Как же дурманит, когда тело повисает в пустоте. Он несет меня на кухню. Пускай он решает. Кладет меня к себе на шаткую койку. Пускай решает. Шуршит картонками. Пускай решает. Выбегает выключить свет в другой комнате. Все равно.
Как же скрипит койка – все равно. Он тихо плачет – все равно. Если он постучит в дверь, а мы не откроем, не пойдет же он сводить счеты за стенку… Косметолог мотает головой, отгоняя эту мысль. Не все ли равно?
Сказитель поясняет: боль и радость в этой любовной связи переплетаются воедино, это чувствуют и Фан Фугуй, и косметолог. Когда их мозги пронзает мощный, надрывный звук трубы, они почти что одновременно цепенеют на койке. Впав в забвение, они намертво вцепляются друг в дружку, и два сердца стучат в унисон, тяжело бьются они, точно два теленка, сталкивающиеся зудящими зачатками рожек на головах.
И вот в объятиях друг друга видят они сны. Сны их сильно разнятся с обыкновенными: если сравнивать обыкновенные сны с отснятыми без всяких прикрас черно-белыми фотографиями, то те сны, которые видятся им теперь, напоминают замысловатые голограммы.
Мы видим, как сказитель прячется в темном углу клетки, наблюдая голографические сны учителя физики и косметолога, и слышим, как он хаотично и бессвязно пересказывает нам то, что наблюдает. В мутный поток его слов – между его ртом и нашими ушами – постоянно протискивается силуэт старухи. Свешиваются с ее головы замызганные космы седых волос, пропитано ее тело калом и мочой, копошатся, перекатываясь по ее телу, сонмы вошек. Она выступает ключевым узлом множественных повествований, все звуки, запахи, цвета, движения – личное имущество из ее закромов, она – режиссер грандиозной кинокартины, дирижер колоссального оркестра, главнокомандующий всех трех видов войск.
Она стоит у высоченной стойки в народном банке (между стойкой и потолком протянулась сплетенная из толстой, как карандаши, проволоки стальная сетка), голова у нее совсем легкая. Она боязливо приглядывается к запертой в стальной клетке паре банковских служащих. Голова ощущается надутым водородом шариком, а шея – тонкой ниточкой, которая удерживает этот шарик. Тот норовит взлететь, а тело хочет приземлиться, и от этого шея все сильнее вытягивается в высоту. Сотрудник банка одет в белоснежную рубашку, на шее у него галстук цвета розы, закрепленный золотистым зажимом. Сотрудница банка одета в черную шелковую блузку, на шее у нее белый галстук, закрепленный золотистым зажимом. Превозмогая сильную боль в форсированно истончающейся шее, она припадает к квадратному окошечку в нижней части стальной проволочной решетки. Мужчина и женщина за решеткой обмениваются взглядами и понимающими улыбками. Она ощущает, как обледеневает тело, от улыбок сотрудника и сотрудницы веет духом хищников в зверинце. Тут же она чувствует, как беспрерывно бьется, издавая громкие, пустые пам-пам-пам-пам, о потолок ее водородный шарик. Рука ее намертво вцепляется в сумку, ощущает она, как струится вниз вдоль золотистых волосков и стекает в туфли пот. Тут до нее доносится беседа людей в клетке: Что это за запах – Это запах женщины – Это запах гниющего трупа – Это цветочный аромат! – Это трупная вонь – Она с усилием втягивает голову в плечи, боясь заглянуть сотрудникам в лицо. Протягивается поросшая зеленой шерстью ручища со скрюченными пальцами и поломанными ногтями и громко объявляет:
– Давай сюда!
Она покорно открывает молнию на сумке, нащупывает белую фляжку, полную быстро впитывающегося крема для лица, вкладывает ее в ручищу. Она наблюдает, как ручища размалывает фляжку, вытаскивает из осколков три золотых зуба. Устремляется повсюду сияние золотых зубов, в комнату будто залетела стая золотых бабочек, и тут же она чувствует, как по спине пробегает суровый порыв холодного ветра, и, оглядываясь, видит, что сотрудница, нацепив на себя в высшей степени аляповатые очки и придерживая обеими руками большой иссиня-черный пистолет, наставляет извилистый ствол ей в живот. Сотрудница интересуется:
– Признавайся, откуда у тебя золотые зубы?!
Она ощущает, как ствол деятельно лезет к ней в матку, дуло с выпирающей мушкой сильно напоминает петушиную головку, петушок этот шатается туда-сюда внутри нее, словно хочет выклевать что-то. От страха у нее трясется зад, и, терпя то томное, неторопливое неистовство, которое дуло устраивает с ее маткой, говорит она:
– Дядя мне оставил…
Сотрудница яростно выкручивает дуло и бранится сквозь стиснутые зубы:
– Брешешь! Ты – развратница, вырывательница зубов у трупов!
Она терпит кривляния сотрудницы точно так же, как терпела бы изнасилование, с хлюп-хлюпом текут обиженные слезы. С потолка, выпятив толстое брюхо, спускается он. Косметолог тянет к нему руки, точно встретив благодетеля. Он хлопает сотрудницу по плечу. Сотрудница незамедлительно кланяется и отходит в сторонку, извилистый ствол сразу же сдается и отступает, валясь на пол мертвой змеей, коварно распахнутый глазок глядит ледяным взором.
Он открывает рот, показывая на бреши в зубах, и заявляет:
– Это мои зубы, я ей подарил их, она мне племянница. – Сотрудница, кивая, уходит. Он снимает верхнюю одежду и, указывая на протянувшуюся по коже от межгрудья до срамного места застежку, говорит: – Все забирай!
Затем он расстегивает молнию, и наружу с хлоп-хлопом угорьками вырываются, расползаясь и чавкая, блестящие тусклым голубым светом серебристо-серый жир и кишки. Ее тянет блевать от этой закопченной горячей вони. А они все вырываются и вырываются наружу, скрывая за собой его тело. Она оказывается в многослойно закрученном кольце жира и потрохов, все вокруг липкое, все вокруг затягивает ее в водоворот, чувствует она, как каждая щелочка на теле оказывается под угрозой поругания или уже терпит поругание. Плача, она ползет, рукам противно, но приходится хвататься за то, что имеется, кожа липкая, но скрыться от этого невозможно. И больше всего ее ужасает, что как только они находят отверстие, сразу же начинают туда соваться. Невыносимо для нее такое вторжение, а потому она плотно закрывает рот, одной рукой зажимает отверстие между ног и большим пальцем другой руки закупоривает задний проход.
Он вдруг чувствует, как теплая рука мягко ложится ему на спину, тяжело продавливая его вниз. Опустив голову, он видит раскрасневшиеся от вина щечки косметолога, раскол рта, а еще вздутые губы. Его тело коченеет, глаза косметолога источают недовольство и насмешку. В то же мгновение он слышит раскаты хохота. Та же самая рука вцепляется ему в кожу и легонько приподнимает его. Он впервые ощущает, что его тело легче даже куриного пуха, и тут же ощущает радость полета через небесные выси. В ушах шур-шуршат отзвуки ветром приводимых в движение сосновых игл, а еще отдаленный колокольный звон. Он замечает, что под его телом расстилаются бесчисленные облака в виде огромных грибов, озаряют их неисчислимые лучи зари, преображающие облака в красочный осенний русский лес. Под парой клубящихся в вышине черных туч солнце кажется золоченым глазом, высвечивает оно многократно вызывавший у меня тоску во снах красивый и изобильный, мрачный и унылый русский край. Слезы потрясения застят твои глаза. Она стоит посреди пестрого стада молочных буренок с выменами, что кувшины, и машет тебе. Она обзавелась теми самыми нежными глазами, глазами цвета небесной лазури; она обзавелась теми самыми гладкими волосами, волосами цвета льна; она обзавелась теми самыми полными грудями, русскими грудями… Обрабатывает необозримое поле красный комбайн, оглушительно гремят из репродукторов «Подмосковные вечера» и «Алеет Восток»[113]. Ты будто случайно встретил любимую после долгой разлуки. Вечерняя заря напоминает алеющие брови, ее брови напоминают алеющую вечернюю зарю. Она разводит руки, точно расправляющая крылья голубка, и летит ко мне. Мощно колышется на ветру ее белая юбка, развеваются ее волосы, падает она в мои объятия. Роняя слезы, она говорит:
– Я ждала тебя двадцать лет.
– Ты все еще одна!
– Да, а ты? Женился?
– Не… Нет… – запинается учитель физики, – не женился…
Пронзают острые иглы ему сердце, захлестывает его волнами порывистая печаль. Зареванная, она продолжает:
– За двадцать лет я написала тебе больше пяти тысяч писем, а ты мне ни одного письма в ответ не написал. Каждый день выходила я на пригорок высматривать тебя, а видела только клубы тумана и разбросанные огоньки, иногда мне снилось, что ты умер, просыпалась я в слезах, мокрой от слез была подушка, и одиноко было на душе…
Учитель физики плотно прижимает к себе русскую возлюбленную… В свадебных нарядах отправляетесь вы в церковь, а в воротах храма стоят две держащие в руках пики с кисточками цвета вишни, обтянувшие талии красными кожаными поясами, коротко остригшие волосы женщины: та, что слева, – Ту Сяоин, та, что справа, – косметолог.
Иду я по улице, на мне поначалу вроде бы юбка, а потом вроде бы рабочая спецовка. Иду я по улице с черным полиэтиленовым пакетом. От увесистого скользкого пакета ноют и немеют руки. Кто-то, кажется, приказал мне отнести этот пакет «отходов» в городское правительство. Увидала я то самое зданьице цвета зеленого горошка, от крыши его поднимаются несколько десятков столбов электропередачи, верхушки столбов обвивают растянутой паутиной сверкающую антенну. От центра антенны высоко вздымается флагшток, а на флагштоке высоко реет огромное красное знамя. По бокам от больших железных ворот городского правительства стоят двое мужчин в зеленой форме, они оба обриты, оба в очках, на талиях красные кожаные пояса, в руках пики с кисточками цвета вишни, поверх рукавов красные повязки… Они совершенно одинаковы. Я вдруг припоминаю их предыстории, пользуюсь я тем, что они не обращают внимания, хочу с опущенной головой проскользнуть через ворота. Однако практически единовременно обе пики с кисточками цвета вишни утыкаются мне в грудь. Левый наконечник ковыряется у меня в груди справа, правый наконечник копается у меня в груди слева, пересекаются две пики с кисточками цвета вишни. Я малодушно отступаю назад, свешиваю голову и вижу, что обе груди проткнуты насквозь, являя на свет свое мочалочное устройство, ни капли крови не льется, наружу льется молоко. Блуждаю я с увесистым пакетом по улице перед зданием городского правительства. Вижу, как группки одетых в спецовки из красного сукна и колготы из черного нейлона юные красавицы вытаскивают накрытые белыми скатертями столы, выносят раскладные стулья со спинками из нержавейки, выставляют их на проспект, расставляют по большой площади перед городским правительством. Одетые в белое мужчины носятся с тарелками, забитыми рвущимися в нос ароматными курами, утками, рыбами и прочими зверями. Необозримо длинные столы, оглушительный звон стаканов, все что есть мочи жрут, пьют, сгрудившиеся стадом люди сгибаются в рвотном рефлексе, блюют и вновь заполняют рты едой. Я затесываюсь к группке людей в рваных одеждах, вместе с ними заодно жадно пожираю я глазами яства. Пришли сюда и шествующие держатели танцующих драконов, и гонцы сухих лодок, и вертлявые артисты плясок и песен рисового всхода, пришли сюда и фокусники с обезьянками[114]. Девчушка свисает с сосны за косичку, окружающие толкают ножки девочки, отчего она начинает болтаться со все нарастающей и нарастающей досадой…
Кто-то орет:
– Пельмени принесли! Пельмени! Пельмени с начинкой из тигрятины! Тигровые пельмени!
На стол в клубах пара тарелка за тарелкой опускаются пельмени, вылепленные в виде тигрят. Сжимаются в комок те люди…
Кто-то вопит:
– Лигры пришли! Юаньюань и Фанфан идут!
Я смотрю в сторону народного парка, мчатся во весь опор хищники с пестрой шерстью и злобными взглядами – голова льва и тело тигра – голова тигра и тело льва – ревут они, прибежали и скок-скок в воздух на скорости, сопоставимой с почтовыми лошадьми. Нажирающиеся угощениями и пойлом люди застывают на три секунды, а потом вдруг бросаются врассыпную, кто-то лезет под стол, не обращая внимания на капающие со стола щи и замызганную блевотиной землю. Кто-то бежит вперед, кто-то бежит назад, кто-то застыл в дрожи. Лигры вырвались из клетки! Лигры вырвались из клетки! Вопят люди на улице. Весь город беспорядочно скачет и прыгает, некоторые сигают в реку, некоторые лезут на деревья. Машины точно загоняемые кошками мыши – при первом виде норок шмыгают туда. Два автомобиля сталкиваются, медленно встают на дыбы брюхо к брюху, а затем так же медленно брюхами кверху валятся на землю, вертятся вхолостую восемь колес, из нутра машин сочится черная копоть, следом взвиваются поджаристые языки пламени. Таранит двухэтажный домик грузовик. Толпа понуждает меня к бегству, я не особенно-то боюсь, я смутно ощущаю, что на мой счет лигры злых намерений не питают. В мгновение ока проспект пустеет, остаюсь на нем я одна, наедине с растекшимися по земле винными струями и раскидывающими разноцветные масляные звездочки размером с кулаки щами. Лигры подходят стремительными шагами, их хвосты, волочась по нечистотам на дороге, омерзительно сыреют, вязнут в отходах. Они накручивают круги вокруг меня, кружусь и я, боюсь потерять из виду их глаза. Но осознаю, что кружи не кружи – за спиной все равно будет угрожающе возвышаться один из лигров. Я отступаю в угол, изо всех сил вжимаюсь в стену, и стена с бум-трахом разваливается. Лигры продолжают наступать, у меня перед глазами все темнеет, налетает со спины холодный воздух, примешавшийся к холодному воздуху знакомый запах зверинца окутывает меня. Кончено, он бросается на меня. Они хотят меня изодрать, кусок за куском сожрать, даже кости перемолоть и проглотить… Знакомый голос с Неба кричит:
– Брось сумку!
Вначале я иду через рощицу белых тополей вдоль берега реки, огибаю дерево, еще одно, еще одно… Некоторые деревья поросли белоснежной корой, некоторые деревья поросли золотистыми волосками… И у всех у них отросло по паре грудей… И это не я к ним иду, а они устремляются мне навстречу… Я спешно уклоняюсь от них… Увидел я красивую голубую реку. У реки стоит та самая уборщица «узелков», держит она целое ведерко контрацептивов, говорит она мне, а вроде как и самой себе:
– Не молодежь у нас, а сплошное безобразие!
– Да, безобразие! – говорю я и самому себе, и ей в ответ. Холодно смеются у меня за спиной два деревца, и я ощущаю чрезвычайный стыд. На реке великое множество лодочек, в лодочках стоят сплошь бритоголовые и босоногие рыбаки, а в руках у рыбаков сплошь сплетенные из черных шнуров сети. Закидывают они сети, затаскивают их обратно в лодочки, а в сетях обнаруживаются сплошь серо-белолицые ученики средних школ. Некоторые в очках, некоторые без очков. Липнут волосы к головам.
– Прекратите, это мои ученики! – кричу я рыбакам. – Не вылавливайте моих учеников!
А рыбаки, похоже, все глухие, никакой от них реакции на все мои крики. Сжимаются мои ученики в сетях, у кого-то голова опущена, у кого-то голова задрана, у кого-то голова указывает на юг, у кого-то голова указывает на север… Толкаются их головы во всех направлениях и во все вероятности, которые известны стереометрии. Ученики по-рыбьи выпучивают серо-белые глаза, и не знаю я, на меня ли они глядят… Потом пересыхает речная вода, высушивает солнце ил на дне, складываются трещины на дне в совершенно неправильные узоры. Народ со всего города засел на дне реки с опущенными головами и выгнутыми спинами, все будто бы что-то ищут. Чего они хотят найти? Оказывается, ищут они рыб. Ножницами колышется против неба и против моего лица рыбий хвост. Затвердело в иле тело рыбы. Я опускаюсь на колени, пальцами расковыриваю ил вокруг рыбьего хвоста. Очень твердая здесь почва, стираю я себе под корень ногти. Я нахожу высохшую ветку, зубами заостряю ее, бережно копаю. Потихоньку показывается рыбье туловище. Земля на дне потихоньку наполняется водой, потихоньку превращается в черный ил, с чвак-чваком проступают сквозь грязь вязкие пузыри, чувствуется вонь, несколько золотисто-желтых илистых вьюнов изворотливо вырываются и расползаются в стороны… Я отбрасываю сук, руками черпаю грязь, наконец-то докопался я до этой рыбы, и, видимо, это красный карп.
Медовые слова Ту Сяоин завлекли меня обманом на завод кроличьих консервов при средней школе № 8. В огромнейшем цеху никого, если не считать нас двоих. Наши голоса поднимают гром рокочущих волн. Из десятка с чем-то трубок на полу ритмичными струями бьет обжигающий пар. Она заводит почти что развратную речь:
– А почему бы нам не раздеться догола? Мы с ним на пару всегда ходили без одежды.
Очень звонко ты смеешься. А про себя думаешь: что может она знать об этом; неведомо ей, что я с детских лет люблю гулять нагишом на солнце. Ты ничего не говоришь, наклоняешься – и подштанники уже у ступней. Устраиваешь ты с ней состязание на раздевание, вот только непонятно в итоге, кто выиграл, а кто проиграл. Иными словами: к тому моменту, когда ты оказываешься посреди цеха в чем мать родила, и она стоит в чем мать родила напротив тебя. Ты с изумлением отмечаешь, что ее необыкновенно тучное изобилие обладает почти непреодолимо притягательной силой – И это соблазн не только для мужчин, но и для женщин – Ты не удерживаешься от мысли, как хорошо было бы протянуть руку и погладить ее тело, – точно так же тянет нос сунуть в клумбу и вдохнуть запах прелестных цветов. Однако ты одолеваешь собственную тягу, перебарываешь влечение глубокими вдохами и сглатываешь обильно выделившуюся слюну. Ты заговариваешь холодно, точно револьвер задираешь палец, целясь ей в грудь, студеными словами оглашаешь ты смертный приговор ее плоти:
– Какой же неприглядный у тебя цвет кожи, белесая ты как свиные потроха! А груди у тебя огроменные, точно два жбана из-под воды!
В одно мгновение ее лицо заливает румянец. Вся раскрасневшись, она заявляет:
– Не властен человек над своим видом. А ты мне со своей шерстью напоминаешь обезьяну! С усами своими напоминаешь мужика! – Сквозящая в ее словах насмешка раздражает тебя, ты уже подбираешь еще более язвительные слова в ответ, но она примиряюще удерживает тебя за руку. – Не стоит нам спорить, неспособна женщина справедливо оценить внешность другой женщины, о красоте женского тела дано судить только мужчинам.
Ощущаешь ты удовольствие как после исполненной мести. И многозначительно вторишь ей:
– Верно ты сказала, мужчины разберутся!
Она тащит тебя на осмотр оборудования, поэтапно рассказывает о производственных процессах. Потом встаете вы у механизма наипервейшей процедуры. Она стоит у пульта управления и, улыбаясь во весь рот, указывает на соединенную с нижним углом квадратного окошка повисшую в воздухе наподобие трамплина для прыжков в воду деревянную планку. К планке пристала кроличья шерсть. В руке держит она молоток с кругленьким резиновым бойком, такая чистосердечная, такая обманчивая улыбка у нее на лице. Говорит она:
– Почему бы тебе не приложиться лицом к планочке? Ты обязана приложиться лицом к планочке! У тебя нет оснований не приложиться лицом к планочке!
Ты прикладываешь щеку к планке, скосив взгляд, всматриваешься в ее улыбку. Спрашивает она:
– Слышишь что-нибудь? – Ты слышишь музыку любви. Говорит она: – Если ты слышишь музыку любви, то прошу тебя: закрой глазки. – Ты закрываешь глаза. Говорит она: – Сейчас я буду считать, и когда я досчитаю до тринадцати, ты заснешь сладким сном! – Слышишь ты, как сквозь мощную музыку она отчетливо отсчитывает: – Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать… – Здесь она прерывается чуток, уже отсчитанные двенадцать цифр видятся тебе отчетливыми отпечатками ножек на золотистом песке. – Тринадцать!
Ревом взрывается эта цифра, вслед за этим ревом ты ухом ощущаешь порыв ветра, и тут же твой висок потрясает солидный удар. Ты понимаешь, что оглушили тебя, потеряла ты сознание, но в голове у тебя все ясно, хоть и отняли у тебя способность управлять действиями и словами. Ты видишь, как твое тело валится на землю, а голова отлепляется от планки, ты слышишь визг, вырвавшийся изо рта в тот момент, когда молоточек вдарил по виску, – волглый, болезненный крик совокупляющихся кроликов. Визг этот извивающейся змеей вертится по цеху. Не выпуская молоток, она нагибается, прикладывает ухо к твоей левой груди, вслушивается в бом-бом твоего сердца. Если твое сердце все еще бьется, то она будет и дальше молоточком колотить тебе по вискам, немо усмехаешься ты, чувствуя ее припавшее к твоей левой груди ухо, чувствуя ее упершиеся тебе в живот увесистые груди. Твое сердце надменно бьется справа. Она поднимается, отбрасывает резиновый молоток, сокрушенно замечает: «С кроликами даже легче!» За ноги она оттаскивает тебя в глубину цеха… Кипятком удаляет все имеющиеся волоски с твоего тела… Вытаскивает сердце… Отдирает твою голову и закидывает ее в корзину, а в корзине уже лежат несколько кроличьих головок… Она тебя варит, кромсает, смешивает с крольчатиной, закатывает в банку… А ты из корзины наблюдаешь за ней… Наблюдаешь ты за ней, считая сотни прозрачных банок…
Сидит он под белым тополем, поросшим напоминающими золотистые волоски мхом, заикаясь пересказывает тебе сон – Его лицо точно такое же, как у тебя, одежда у него точно такая же, как у тебя, интонации у него в голосе точно такие же, как у тебя – Ты растерянно думаешь: он есть я или я есть он.
Он говорит:
– Дружище, ты уже до неприличия подпортил мне лицо! Воспользовался тем, что меня дома нет, и рога мне наставил, и шапку мне зеленую нахлобучил – фу! Вот тебе и «не возжелай жены друга своего»! Распутство одно между мужчинами и женщинами творится, давай я пока что расскажу тебе о моем сне, по поговоркам же известно, что «все золото – во сне». Я только задремал на траве, и тут обратилась ко мне женщина с волосами цвета льна, красивой пышной грудью и телом, излучающим запах свежего молока: «Есть красивая древняя легенда. Чтобы обрести счастье, человеку достаточно понаблюдать за тем, как шаг за шагом ходит воробушек» – птицы эти ведь всегда передвигаются вприпрыжку, сдвинув лапки вместе, вот так и прыгают они, прыг-скок, это не как цыплята, которые опускают левую лапку и поднимают правую лапку, опускают правую лапку и снова поднимают левую лапку, цыплята ходят точно так же, как люди, а воробушки только и знают, что прыгают, – так вот, как она говорила, «достаточно понаблюдать за тем, как воробушек, уподобляясь цыпленку, идет шаг за шагом, и на тебя снизойдет много счастий, сделает птичка один шаг – будет тебе счастье в деньгах, два – счастье по службе, три – счастье в любви, четыре – здоровье, пять – радость на душе, шесть – успехи во всех начинаниях, семь – приумножение мудрости, восемь – верная жена, девять – слава на весь мир, десять – красивые черты, одиннадцать – красивая жена, двенадцать – жена и любовница заживут в согласии. Но ни в коем случае нельзя смотреть, как воробушек делает тринадцатый шаг. Если увидеть его тринадцатый шаг, то все предшествующие радости обернутся злоключениями и разом рухнут тебе на голову!» Произнесла женщина эти слова и была такова.
Он пальцами ковыряет глину, выкапывает карасика, а карасик полумертво подергивает хвостиком, в предсмертной агонии разевает рот.
– Ты видел, как воробушек шел шаг за шагом? – спрашиваешь ты у него.
У него под веками собираются слезы, говорит он, всхлипывая:
– Видел… Только она ушла, как передо мной уселся воробушек.
– И сколько шагов он прошел?
– Тринадцать…
– Ровно тринадцать?
– Ровно тринадцать, затем расправил крылышки и взлетел на дерево!
– И что ты думаешь делать?
Он поднимает лицо и, разглядывая тянущуюся от ствола тополя толстой рукой поперечную ветку, говорит:
– Думаю, лучше бы повеситься… Мне за полжизни не перепало ни чуточки везения, а с невезением жить будет совсем в тягость. Лучше уж самого себя повесить, чем позволить невезению довести меня до смерти. Говорят, что смотритель хищников из народного парка наложил на себя руки, потому что увидел, как воробушек тринадцать шагов прошел.
Ты вглядываешься в его лицо точно так же, как вглядывался бы в свое.
– Приятель, раз уж мы с тобой познакомились поближе, то позволь попросить тебя об одном одолжении перед смертью.
Ты наблюдаешь, как две черные тучи вжимаются в солнце, пока не остается тончайшая лазейка, искрится она золотом, высвечивая величественное дерево и благоговейно притихшую реку. И говорит он:
– Будь добр, забери с собой мою одежду, в Царство небесное не пускают одетых в форменную одежду людей.
Он снимает с себя всю одежду, поднимает с земли кусок старой пеньковой веревки, делает из нее петлю, вешает ее на сук. Затем тело внезапно устремляется вверх, голова суется в петлю, а тело расслабляется и повисает в пустоте. Стягивает ему шею пеньковая веревка, крошатся шейные позвонки, вылетает язык, выкатываются глаза, покорно повисают руки, и все затушевывается.
Как же я зол на этот сон! Он спрыгивает с поперечной балки, садится, поджав под себя ноги на дно железной клетки, раскидывает руки в стороны и сгребает рассыпанный разноцветный порошок из-под мелков в миниатюрный курган. Бережно обслюнявленным кончиком пальца он собирает порошок и отправляет в рот, точно у него палец в лакомом меде измазан. Говорит он:
– Ей снится, как ему тоже снится, что Чжан Чицю в далеких краях получил отличные барыши. Накопил он несметное количество банкнот, немедленно закупил большие партии изысканной снеди, и свежее мясо, и жареных кур, и морской огурец… Во сне он и она цокают языками, стекает у них по щекам слюна. Кичащийся богатством Чжан Чицю вынимает из-за спины указку и, точно угрожая ученикам средней школы, высоко задирает ее над головой: Хорошенькое дело вы двое сотворили! Он и она дрожат от сурового вида указки. Ей снится, как она говорит, что ему снится, как она говорит: ты – муж Ту Сяоин! Она понимает, что пытается выдать черное за белое, и он понимает, что она пытается выдать черное за белое. И тут же он и она видят, как поднявший высоко над головой указку разбогатевший и заодно почерневший сердцем человек с кривой усмешкой отправляется в соседний дом, он и она понимают, что он намеревается деньгами выбить закрытую ею дверь и далее пуститься безостановочным экспрессом к отмщению. На побитых, сколоченных из гробовых досок створках двери мелками выведены детской рукой таинственные письмена. Она и он одновременно вскакивают, она и он понимают, что каждый ревнует, и в сердцах у них все замариновалось настоявшимся отборным шаньсийским уксусом. И еще он и она садятся на корточки под черной классной доской и кушают пестрящую всеми цветами пыль от мелков…
Так кто же в конце концов жрет кусочки мела?
…
Сказитель взял в лапы по пригоршне пыли от мелков и запихнул себе в рот; летит во все стороны дымок пыли. Утверждает он, что учитель физики и косметолог лежат в тесных объятиях друг друга, и каждый из них погружен в свой собственный голографический мир сновидений и не может оттуда выбраться, заверяет он, что его сон и ее сон начинают проникать друг в друга, будто совокупляясь, устанавливая тесную связь не только между двумя телами, но и между двумя душами. Он и она вместе слышат раздающийся из-за отделенной картонками второй половины кухни шур-шуршащий голос. Они чувствуют, как подымается с койки давно погрязшая в своих нечистотах восковая красавица – Это почти что очередное чудесное воскрешение из мертвых – Они вместе видят исходящий от этого чуда яркий свет, вместе думают, что надо бы сейчас же вскочить с кровати, понять причины чуда, возликовать, однако тела и души вновь демонстрируют мощное желание мчаться в разные стороны – Чем больше им хочется встать с постели, тем больше липнут к ней, как же обидно, что не дано им пропихнуть в себя человека, лежащего рядом, или самим пропихнуться в человека рядом.
Сквозь словесные излияния сказителя мы видим, как шатко поднимается восковая красавица, поначалу ей приходится держаться за стены, но очень быстро необходимость эта пропадает. Походка у нее по-детски милая, каждый шажок непорочен. Мы наблюдаем за ее ходьбой, словно это наш единственный ребенок делает первые шаги. На сердце нашем устанавливается покойная снисходительность, душа наша излучает густой дух доброты, мысли наши полны любви, чувства наши что луч согревающего солнечного света.