Целый день у нее в мыслях беспрестанно всплывает та самая огромная обезьянья лапа. Лежит она в трещине на дне лодки (а трещина заполнена смесью из пеньковой нити и масляного шлама), чистые ногти превратились в чистые глаза, глядят они в синее небо, а на небе белые тучки, вертлявые чайки. Лениво покачивается сероватая рябь на дне лодки, горестно свесил нос напоминающий изношенное знамя парус с многочисленными заплатками. А промеж обезьяньих пальцев затесались тот самый поросший золотистой шерстью новорожденный мальчик (будущий чжуанъюань) и его истощенный, в единый миг состарившийся на сотни лет отец. Та самая струящаяся водой песня матушки-обезьяны вновь и вновь отзывается эхом, точно музыка в кино.
Мы осознаем, что ее привычный образ мысли очень сильно напоминает привычный образ мысли Ту Сяоин: они думают, работают в промежутках повествования.
В конце концов на чем – на велосипеде, на автобусе или на ногах – возвращается она в учительское общежитие средней школы № 8? Бродила ли она у железного забора народного парка или нет? Чует она, как сочится блестящим маслом высоченная ель аянская и как воздух наполняется густым ароматом канифоли, или нет? От ее дома до «Прекрасного мира» всего двести метров или нет? Аж десять километров – Сказитель спрятался в зарослях народного парка, прорехи в зарослях скрывают его (или все же ее?) сияющие глаза. Мы видим, как ее охватывает дрожь, и тут же восточный ветер разносит вой и вонь мяса изо рта хищников.
Если время цепляется за поздний вечер, то это должно быть первый вечер новехонькой жизни, и сказ этот изначально должен описывать беспокойное ожидание: восковая красавица ждет снадобье и еду, Дацю и Сяоцю ждут ужин, Фан Фугуй ждет косметолога. Она с высоко поднятой головой и выпяченной грудью входит в дом с сумкой цвета свиной печенки.
Перед тем как зайти в дом, ты сунула в рот молочно-белую таблеточку, но не сразу проглотила ее, мы чувствуем запах растворяющейся у тебя на языке таблетки: полукислый-полусладкий, вовсе не безвкусный. Тут же мы понимаем, как многоопытно ты скручиваешь язык, волнуешь полость рта, давая железистым протокам выделить побольше слюны, и вот тогда ты сглатываешь таблетку.
Он также сообщает нам, что у тебя в кармане во все времена года хранятся такие молочно-белые таблеточки. Когда ты хандришь или тревожишься, они тебя приободряют и успокаивают; когда ты возбуждена и яростна, они тебя отрезвляют и смягчают.
На входе в комнату ты немедленно приходишь в бурный восторг, рот твой сверх обычного бойкий, губы твои походят на пару завязывающих романтическое знакомство на электрических проводах воробьев. Ты снимаешь ботинки, надеваешь шлепанцы, снимаешь брюки, надеваешь штанишки из поплина. В ходе этих процедур за ней наблюдают шесть глаз.
Она заталкивает Дацю и Сяоцю в стенной проем. Оба мальчика что есть мочи ругаются себе под нос.
Как и прежде, огни города проливаются в комнату. Ее глаза встречаются с его глазами, она хитро улыбается и тихо говорит:
– Ну и как? Никто тебя не разоблачил?
У него на лице слой за слоем громоздятся складки, к зеленой форме пристал слой разноцветной пыли от мелков. Во рту у него, кажется, сплошная мука, мы слышим, как он настойчиво шлепает языком.
– В первый раз все должно быть непривычно, – говорит она, проходя вперед и притрагиваясь ртом к кончику его носа. Он ясно ощущает, что это легкое соприкосновение приносит ему большое облегчение, в его печальной, недовольной душе появляется солнечный свет. – Тебе надо забыть, что ты – это ты. Крепко-накрепко запомни, что ты – это он. Твое лицо – его, язык – его, сердце – его, пузырь – его… Хватит слов – ты и есть он!
Он рассказывает нам, что туманные слова косметолога постепенно уменьшают число складок на лице учителя физики, идет на спад и звук хлюпающего во рту языка. Медленно приходят в действие две омертвевшие руки. Его ладони принимаются с затаенным ужасом гладить блестящие плечики косметолога. На ней широкая рубаха с круглым воротником из поплина, плечи полуоголены, пристают, подобно цепляющемуся за скалы влажному мху, к ее бездонно-темной ложбинке между грудей тонкие шерстинки.
Она никак не противится, но и не подает знака, чтобы он продолжал. Она лишь источает свой особенный запах и демонстрирует мощно благоухающую улыбку.
Мы слышим, как он говорит, что между ароматом и улыбкой прорывается продолжающийся плач Ту Сяоин по покойному мужу. Только тогда в грезах возникает застой, и его рука отодвигается, точно крупная птица убрала только было раскрывшееся крыло.
– Все вы, мужчины, одинаковы. – Она вытаскивает его из мечтаний. И замечает: – Я уже говорила, ты можешь продолжать к ней ходить, у меня нет причин ревновать по этому поводу!
Косметолог рвет на себе рубаху, поворачивается и уходит на кухню.
Снова скручиваются складки на лице учителя физики, он оказывается между источником благоухания и источником плача, разрывается между солнцем и луной. Он никак не может нарушить непреложные законы физики, и поэтому ему хочется броситься за солнцем, но он не может позабыть луну. Учитель физики собственными действиями подтверждает аксиомы, собственным примером обосновывает тайны физики.
Она громыхает и звенит мисками, котелками, ковшами и тарелками на кухне. Напоминает она резчика, который ваяет голову человека с целью заработать денег; но, когда эта голова оказывается в чужих руках, резчик ощущает смутную боль.
Учитель физики проходит на кухню, видит, что у косметолога взмокли ресницы. Он снова принимается трогать ее за руки. Она говорит:
– Правильно все-таки говорят: можно знать человека в лицо, но не в душу!
Любой литератор, силящийся во всех точностях передать перемены в чувствах между мужчиной и женщиной, – глупец, нет ничего лучше простого описания, подчеркивает сказитель.
Сказитель говорит, что учитель физики и косметолог вместе готовят ужин на кухне, он и она понимают друг друга без слов, интуитивно догадываются обо всем, близко взаимодействуют в малейшем движении как долгое время вместе тренирующиеся партнеры. Когда ей требуется кухонный нож, тот легкой птичкой опускается в руку. Когда ему нужно блюдце, тó проворной бабочкой садится перед ним. В это самое время Сяоцю, уже дважды подходивший к дверной портьере, просовывает круглую головку и интересуется:
– Папа, мама, а ужин скоро? Брат на стены лезет!
Портьера тут же опускается. Он и она глядят друг на друга. Кухню наводняют приятные запахи, жух-жух отзывается масло в котле, лижут дно кастрюли яркие угольные огоньки в печи, точь-в-точь как свирепый зверек вылизывает кости жертвы.
Внезапно она бросается вперед, начинает целовать губы учителя физики, в замешательстве приговаривая:
– Мой муж… Мой милый муж…
Я чувствую, что у него пересохло во рту, он с силой, с напряжением обхватывает мои руки. Косметолог утверждает: Мое сердце полно злобы, страсти, шаловливости. Но в первую очередь – тяги к мужчине. Когда-то давно это чувство загнало меня к нему в объятия, потом я вырвала ему зубы и вскрыла ему туловище. Я не считаю себя распутницей. В сущности, мужчинам именно развратницы и нравятся. Это игры котов с мышами. И на самом деле тревожусь я, что он ушел заниматься делом и все еще не вернулся. Однако я не тоскую по нему, нет-нет, не так, я скучаю по нему. Не влюбилась ли я в этого мужчину, у которого его лицо, но который не он? Мне не под силу ответить на твой вопрос. Неужто я поменяла ему лицо, чтобы разделить с ним подушку и трапезу? Говорю же, что не могу ответить на этот вопрос. Все случается весьма кстати. Кстати он умер, кстати он захотел, чтобы я ему лицо выправила, кстати вице-мэр Ван оттеснил его в морозильную камеру… Неужели я умышленно завлекла его к себе? Не может же он быть одержимым запахом твоего тела?
– Какая… какая ты ароматная… – упоенно говорит он.
Имеется еще один мужчина с таким же лицом, который многократно бранил меня за трупный запах, он говорит, что у меня даже из щелей между зубами мертвечиной несет. Вне всяких сомнений, восхищение пьянит мое сердце, тебе, возможно, и невдомек, но женщины более мужчин жаждут восхищения. И еще женщины более мужчин испытывают сострадание. Раз уж он увлекся моим запахом, то что же это я так скупа с ним? Ты наверно и не знаешь, что подлинный запах женщины проявляется, только когда ее обнимает и гладит мужчина, подобно тому, как душа вина проявляется, только когда его болтают, подобно тому, как аромат цветка проявляется, только когда его мнешь. Не пеняй мне за то, что мои предыдущие слова идут вразрез с последующими, в разговорах на такие темы и главы государств будут нести сумбур, а я же – обыкновенная женщина, получившая всего-то среднее образование. Когда он крепко обнимает меня, я в душе холодно усмехаюсь. Когда у него распаляется снизу, распаляется снизу и у меня, но на сердце остается все та же холодная усмешка. Плач Ту Сяоин ни в какое сравнение не идет с запахом моих волос. Всхлипы ни с того ни с сего становятся громче, будто Ту Сяоин что-то почувствовала, в стене точно пробили дыру, через которую беспрепятственно льется звук. Его язык у меня во рту вдруг ослабевает, руки тоже мертвеют, и температура начинает падать. Я слышу, как плач обращается в самодовольную ледяную усмешку. Она стоит передо мной, стоит у него за спиной со своими грудями русской коровы и искусственно-иностранными волосами цвета льна и бросает мне вызов. А я думаю, что трусить мне нельзя. Я же обнимаюсь со своим мужем! У него лицо моего мужа! Она бесстыдно заявляет: А тело у него моего мужа; и бесстыдно перечисляет все его особенности, будто перебирает семейные драгоценности. Она начинает тащить, волочить его, температура у него продолжает падать, неуклонно падает. Я ору ей: к школьному начальству обратись! Даже младшие ученики знают, что твой муж помер! Его труп студенты медвуза скальпелем на мелкие кусочки нарезали! Никто в школе не знает, что у него на причиндалах есть родинка. Ты осмелишься идти с этим к директору школы? Она прекращает всхлипывать. Она жалко дрожит, и те две груди а ля рюсс тяжело клонятся к ее талии. Не надо пытаться понять, почему я такая бессердечная, в отношениях между женщинами нет сочувствия. А если они друг с другом?.. Мне неизвестно, как это психологически работает в этом случае. Не надо меня винить. Лаская его, я начинаю сочувствовать ей, она ходит в черных одеждах, стала почтенной вдовой, которая вынуждена глотать обиды. Я лучше мужчин понимаю женскую боль. Он снова неистовствует, его температура поднимается, и чем выше у него температура, тем больше я ощущаю, насколько достойна сострадания лежащая на постели, цепляющаяся зубами за простыни, сдерживающая плач Ту Сяоин, я будто силой увела у нее мужчину, не буду врать, я и тогда так думала, хотя я на его неистовство отвечала собственным неистовством, хотя на его температуру я отвечала своей температурой…
Портьера еще раз отдергивается, высовывается и вещает круглая головка Сяоцю:
– Папа, мама, вы тут жамкаетесь, вообще не думаете о том, голодные мы или нет! А брат, скажу я вам, уже стенку насквозь прогрыз!
Под напором Сяоцю ему и ей приходится расступиться, каждый из них, отведав запах изо рта друг друга, поспешно накрывает на стол.
Она зовет Дацю и Сяоцю и еще готовит еду для восковой красавицы.
Вместе с учителем физики она кормит восковую красавицу, а та то и дело вцепляется в ложку и не отпускает. Она видит, как льется по его лицу пот, пока он увиливает, боясь встретиться глазами с восковой красавицей.
Дацю и Сяоцю за столом на полной скорости уплетают еду, косметолог замечает:
– Хамы вы, папа еще не успел вернуться, а вы уже все сожрали!
У Дацю лицо измазано в пыли из шва в кирпичной кладке, он, утирая щеки, отзывается:
– Мам, а разве папа не вернулся уже давно?
Сяоцю объявляет:
– Папа маме голову отворачивал на кухне.
У обоих братьев на лицах проступают гримасы, и они уходят к себе в нору.
Я приказываю ему сесть. Я вижу, что у него на лице прибавилось складок, обмотанные лейкопластырем очки то и дело падают на нос, из-за чего он вынужден постоянно подтягивать их наверх. Его глаза дают мне понять, что душа покинула тело, устремившись за стену, завис дух его в воздухе между стенками, пристально разглядывает ту женщину.
Она стаскивает рубашку, обнажая обе груди, и полотенчиком утирает искрящийся пот в ложбинке между ними. Говорит она:
– Я тебя ни к чему не принуждаю, ты можешь повидаться с ней.
Он встает с опущенной головой, не осмеливаясь разглядывать мою грудь. Как же ему неловко. Я, разумеется, не собираюсь обижаться на него и за пристрастие к моим грудкам, и за необходимое преодоление этого пристрастия. Он бесшумно уходит. Плещется в высях над городом свет глубокой ночи. Распахнуты и дверь во двор, и входная дверь. Либо один из них вернется с неправедно нажитыми средствами; либо один из них в замешательстве вернется из-за стенки серым волком, которому по носу надавали; либо он вернется унылый, потеряв все деньги, скажет мне, что дело делать – тяжкое занятие, и я не буду его ни укорять, ни поощрять; либо он не вернется, останется ночевать в прежней постели, как он изначально и мечтал; вроде как с соседом изменила, а по факту вернула собственность исконной владелице. К любой развязке – пускай они хоть оба сразу вернутся и втиснутся ко мне на кровать – я отношусь с пониманием.
Голос за стеной и приглушенный, и сюсюкающий. Сказитель поясняет, что косметолог гигиенической ватой закупоривает уши. Затем она в таком виде кушает с обнаженной спиной. В утративших тепло зеленых щах плавает молочно-белая пленочка жира, напоминающая грязные воды, которые остаются после промывки кишок. Она заливает щи в миску, туда же отправляются немного вина, немного соевого соуса и немного уксуса, перемешивает она все это палочками, берет миску, принимается с хлюп-хлюпом есть.
Слышим мы, как говорят нам: пьет она суп, шлеп-шлеп роняет она слезы в миску. Почему ты плачешь? Усмехнувшись сквозь слезы, она говорит нам:
– Какой детский вопрос!