Он с грустью оборачивается и глядит на скрытую за ивами и неведомыми красными цветами железную хижинку. Хозяйка машет тебе от дверей. Ее лицо уже стало в сердце учителя физики беззакатным солнцем. Удача нередко сваливается на нас как-то вдруг, будто с Небес, и от того у ее получателя голова пухнет и кружится.

Учитель физики бесцельно бродит по улицам с сумкой в руке, он все еще предается воспоминаниям о женском теле. Он неустанно сравнивает тела косметолога и хозяйки, приходя к выводу, что в обоих телах есть и сходства, и различия. Перед ним останавливается автобус, двери открываются, выгружается толпа людей, погружается толпа людей.

– Учитель Чжан, Вы в командировку? – Это тебя окликает вставший на тротуаре с десятком живых курочек в руках бывший ученик, имя которого тебе не приходит на ум.

Молодой человек с мартышечьей головой и мартышечьими же мозгами, круглые глазки весело мигают, уши весело покачиваются, губы весело шамкают. Вот какое у тебя впечатление о нем: смекалистый, но не коварный, приятный, но не поверхностный. Хмуря брови, ты пытаешься выудить из глубин памяти его имя, что же оно никак не находится? А все потому, что в твои мысли сумятицу внесли нагие тела тех двух женщин. Обе они руками подпирают тонкие талии (одна из них с головы до пят золотая, а другая с головы до пят белоснежная), их фигуры все снуют у тебя в голове. Они даже прицениваются к лицам друг друга, напоминая готовящихся вступить в схватку петушков.

Сквозь муть учитель физики замечает (типичная галлюцинация): у двух обнаженных женщин меж ягодиц проглядывают пышные петушиные хвосты.

– Учитель Чжан, быть тебе богатым, даже бедного ученика не узнал, – весело объявляет паренек с курочками.

– У меня на языке твое имя кувыркается… – смущенно объявляет учитель физики. А две женщины принялись критиковать недостатки тел друг друга – У тебя по всему телу противные рыжие волосы – А у тебя не тело, а гладкий угорь – А тебе совсем не под силу различить, кто лучше, кто хуже: волосатая женщина или женщина-угорь. И когда они бросают полные очарования взгляды в ожидании твоего бесстрастного решения, башка не выдерживает и повисает картофельным листом, который сначала прихватил густой иней, а потом обожгло солнце. Он видит обертки от мороженого и покрытую засохшими пятнами крови газету.

– Меня зовут Хунсин, учитель Чжан, вспомнили? – Одно плечо у него свесилось, потому что он той рукой кур придерживает; а второе плечо задралось, потому что он той рукой кур не держит. Задние проходы курочек устремились в небо, а клювики – к земле. Тянущиеся изо ртов курочек соки смачивают цементное покрытие.

В комнате отдыха учителей физики средней школы № 8 поднимается нескончаемый гвалт недовольства, и на время откланиваются и делают ручкой две женщины, которые таинственным образом оказались связаны с его жизнью, и в голове у него возникает некоторая ясность – остаются только два остро противостоящих друг другу запаха: неописуемый чуждый запах похоронного бюро и столь же тяжело объяснимый жизнеутверждающий запах железной хижинки. Вслед за нарастанием недовольных голосов сослуживцев проявляется и вонь в коридорах. И вонь эта имеет зеленый цвет, а источником ее выступают нечистоты в ученических туалетах. Только вглядываясь в солнце, фокусируясь на былом, получается припомнить, что совсем немного времени прошло с того, как он оставил священный долг преподавания (Солнце зависло в зените ровно на юг, точно в двенадцать часов по Пекину – Вещают громкоговорители – Как раз наступило время расходиться с последнего утреннего урока. Я должен был бы сейчас кинуть огрызок мелка в коробочку к собратьям, отряхнуть руки от пыли, осиплым голосом объявить: «Занятие окончено». Староста крикнул бы: «Встать!» Беспорядочно вскочили бы пятьдесят учеников, отдавая мне дань уважения – Выражали бы они уважение моему труду и потягиваниями, и тук-туком книг, и там-тамом столов и стульев), а по ощущениям прошло уже ой как много времени. И перед лицом всего утекшего времени у него в сердце всплывает неизбывное тихое горе.

– Слышал, у тебя дела складываются неплохо… – Вообще он хотел сказать: «Слышал, ты сильно разбогател». Так и вертелось это утверждение на языке, но в последний момент оно приняло иную форму.

Ма Хунсин перекладывает цыплят в другую руку, делает шаг назад, опирается тощим, гибким телом на ствол стоящего у края дороги белого тополя толщиной с миску – ствол дерева покрывает слой белой извести – и с задором отвечает:

– Сойдет. В учебе я бесполезен, так что приходится хоть какую-то пользу приносить, не зря у нас говорят, «петуху – петушиная дорога, псу – псиная», папка и мамка меня не одарили головой большого ученого, вот и коротаю жизнь с жареными птицами.

– Ну и отлично, это же тоже хорошо…

– Хорошо или плохо – не знаю, но как есть! – заявляет Хунсин. – В школе почтенный учитель проявлял ко мне довольно много внимания… В университеты я не поступил, потому что талантами не блистал. Не сумел я поступить в вуз, чтобы учителю славы прибавить. Если учителю хочется жареной курочки отведать, то я готов ее за полцены отдать. Или если денег нужно, то смело говорите, много я не дам, но три сотни, а то и пять смогу.

– Все у меня в порядке с деньгами! Все в порядке!

– Учитель, Вы не церемоньтесь, наставник и ученик – что отец и сын, Вы не любезничайте.

– Если возникнут трудности – обязательно тебя найду.

– И еще приходите к нам покушать. – Хунсин поднимает свободную руку, ярко светятся на ней часы. – Приходите в нашу лавочку, посидите, опрокинете пару чарочек на радость Вашему ученику.

– У меня срочное дело, в другой день, в другой…

После прощания с Ма Хунсином твой живот буль-булькает. И у тебя в голове снова начинают фланировать, выискивая друг у дружки недостатки, две женщины. Четыре блока первосортных сигарет становятся очень тяжелыми, как же из них сделать деньги? Тебе следовало бы поучиться торговому ремеслу у Хунсина. Нет, к кому бы ты не обратился за уроком, так это точно к Ма Хунсину. Время рабочего перерыва, большая часть жителей городишка на велосипедах разъезжаются по домам на обед (городишко-то небольшой), и на улицах волнами клокочут велосипеды. Велосипеды не только захватывают тротуары, но и выкатываются на проезжую часть. Отражают солнечный свет никелированные детали, образуя серебристый поток. Седану мэра приходится со сдержанным стоном пробираться вперед. От беспомощности полицейские на перекрестке закуривают. Велосипеды накатывают водяным валом, а вместе с ними и перезвон колокольчиков, разнородные лица безо всякого выражения едут на велосипедах, все будто бесцельно следуют по течению, подобно тому, как один прибой сменяет другой.

Учителя физики сносит в тень здания, цветастый товар на лотках под открытым небом прикрывает отчетливый слой пыли, хозяева ларьков по большей части носят очки-хамелеоны в золотистых оправах, стеклышки в очках все красные, как мясная подлива, глаза под стеклышками все синие, кожа под стеклышками вся красная, лица у лоточников все злые. Ты видишь лавочника, торгующего тканью, видишь лавочника, торгующего фруктами, видишь лавочника, торгующего готовой одеждой, видишь лавочника, торгующего очками, видишь лавочника, торгующего обувью… Лавочника, торгующего сигаретами, ты не замечаешь.

На стене в дополнение к рекламкам и многочисленным слоям краски имеются еще раскрашенные цветными мелками очаровательные женщины (ни одного мужчины) с пищевыми продуктами и прочими товарами в руках, улыбаются они потоку людей на улице – Ты уже сожрал дочиста все цветные мелки, которые были у жирафов, альпак и бизонов. Чтобы ублажить твои желания, чтобы поддержать твои духовные силы, мы вынуждены с риском для жизни идти к вольерам хищников – Пробираться за этим первосортным «кормом» в логово волков и тигров. Под злобными взглядами хищников каждого из нас прошибает пот, руки наши окрашиваются синим, красным, черным и белым и теперь напоминают лапы чудовищ. Кушай, кушай, кушай, подлец! Из-за нас ты совсем расчувствовался. Ты говоришь, что он глядит на нарисованную на стене улыбчивую тучную женщину. В высоко задранной левой руке у нее зажат поджаристый, формой напоминающий огромный молот хворост из теста, а в правой руке – миска с золотистыми жареными пельменями. Рядом с тучной женщиной обнаруживается улыбающаяся ему еще более дородная особа с откровенно обнаженной грудью, пожирает она свиную ножку и запивает ее пенистым пивом…

Бурление в животе не затихает, и учитель физики ощущает, что проголодался.

А почему бы ему мелков не поесть? Это мы интересуемся.

Я должен был бы сидеть за столом, в левой руке держать купленную в школьной столовой пампушку, желтую, потому что в них многовато соды добавляют, а правой рукой красными палочками кушать рис. Напротив меня сидела бы косметолог, слева – Дацю, а справа – Сяоцю. Восковая красавица похрапывала бы после съеденного вместе с едой лекарства. Только на столе было бы не мясо коровы, а мясо свинки (мучают учителя физики сомнения: откуда это в последнее время на столе постоянно мясо? свиные кишки все равно же то же мясо).

Он самозабвенно блуждает в толпах клиентов у дверей забитых закусочных, ресторанчиков и забегаловок и вдруг додумывается: на освободившемся от меня месте в этот момент сидит обзаведшийся моим лицом, одевающийся в ту же зеленую форму, что и я, так же выбритый, как и я, надевший мои очки, вроде как я, а не я, учитель физики средней школы.

Он, прикидываясь папой Дацю и Сяоцю, занял мое место!

Он, прикидываясь мужем косметолога, занял мое место!

Он, прикидываясь зятем восковой красавицы, занял мое место!

Мнимый зять восковой красавицы должно быть помогает восковой красавице справлять нужды, присматривает за ней, когда та пьет и ест, это еще не велика беда; и мнимый же муж косметолога может, выставляя фальшивку за подлинник, лечь с ней в постель!

Вдруг проседает сердце у учителя физики, а сумка чуть не вылетает из рук на землю. Тут же он ощущает, будто не ему принадлежащие очки основательно сдавливают лицо. Дужки основательно сдавливают твою переносицу, намечается пот, все тело зудит, будто забрались под кожу остатки волос на голове, вернуться домой, надо вернуться домой! Домой, домой, домой… Домой, где все навевает тревоги, домой, где все приелось, но неотвратимо, домой, где погребена любовь, домой, где разгоняется боль. Дом, без которого чувствуешь себя неполным; дом, в котором чувствуешь себя тяжко.

В животе вертится звучная песня. Песнь-дилемма, посвященная семье и любви, счастью и боли. Песнь та гласит о бесконечных внутренних перипетиях неуверенного, стоит ему отступать или идти дальше учителя физики средней школы, десятки лет тащил он на себе кангу ремесла, десятки лет склонялся под бременем жизни, десятки лет болтался в неустойчивом обществе и вдруг впервые обрел свободу, впервые имеет деньги в кармане, впервые узрел перспективы на отмели похоти и любви.

Звук песни подобно цветку медленно распускается в животе у учителя физики, панорамно высвечивают нутро лепестки, тонкие, твердые, как резьба по слоновой кости, как граненые алмазы. Музыка эта мрачная, полна она мужественных чувств бренной старости и неимоверной усталости. Это ощущение тоскливое, но с ним обретается и уют – Тоскливый уют – Плотский уют – И когда ощущение достигает пика, плоть бунтует против него и гонится за собственным ублажением – И это ублажение есть смена тональности полового удовлетворения – С одной стороны, учитель физики вслушивается, упивается грохочущей у него в брюхе музыкой, с другой стороны, он чувствует, как возвещает бунтарская красная труба о ликовании плоти – Как уже отмечалось ранее: отчаянные поступки в большей или меньшей мере несут в себе отзвук полового влечения, и когда музыкант слушает или исполняет изысканную пьесу, парашютист (в том числе десантник) в первый раз стремительно несется с высоты в десяток тысяч метров к земле, смертник под конвоем приходит к месту казни, зачастую проявляется феномен полового позыва – Учителя физики несет его музыка, приподнимают его заключенные в этой музыке противоречия, протискивается он податливым вьюном среди отливающих серебром колес, среди озаренных красным огнем лиц. Это движение вне материи и даже против материи, подобно колышущейся в рощице у берега реки песни белых тополей.

… Такое ощущение обыкновенному человеку невозможно пережить. А жизнь, в которой отсутствуют такие моменты отрешенности от всего мирского, следует считать прожитой зазря. А потому мы зачарованы тем, что описывает сказитель; а потому этот участок жизни и сам учитель физики во весь свой век не забудет.

Он продолжает протискиваться, конечности его в гибкости уподобляются покачивающимся на ветру у железной хижинки ивовым ветвям. Груженная четырьмя блоками первосортных сигарет (их можно выменять на две сотни юаней) сумка болтается у тебя в руке, ты чувствуешь, что сумка легче гусиного пуха. Ты пошатываешься и вращаешься, и вслед за твоим пошатывающимся и вращающимся телом пошатывается и вращается сумка, она напоминает иногда гонящуюся за луной падающую звезду, иногда виляющего хвостом черного дракона. Она как волна, она как лазер, она как облако, она как любовь; по твоим ощущениям, это она движет тобой, а не ты движешь ей; она – симбиоз сумки и сигарет, она продукт честности и распущенности, она несет в себе блестящий, как баранье сало, как коровье молоко, дух хозяйки магазинчика, она стала органичной частью твоего тела, циркулирует в ее волокнах и нитях твоя кровь. А потому сумке этой никто и ничто не соперник. От нее колеса и тела кренятся в сторону, лучи света перекрещиваются и сталкиваются, велосипеды и седлающие их люди спрессовываются вместе, складываются вместе, сдавливаются вместе. Слева так, справа так, спереди так, сзади так. В давящих тебе на глаза неудобных, чужих очках искрится голубое сияние, и все легко отскакивает в сторону от этого голубого сияния, становится «физической формой» полуправды-полулжи, полусна-полуяви.

Лица людей как маски, и льющаяся из без устали содрогающихся ртов брань очень напоминает в одно мгновение разрывающиеся и тут же возрождающиеся разноцветные воздушные пузырьки, выплевываемые рыбами на дне водоемов и подымающиеся беспрерывной чередой вдоль веточек алых, рыжих, желтых, зеленых водорослей и кораллов. Посреди неопределенности дает о себе знать твердый, пронзительный предмет: рука, красная рука, припадающая к земле. Кость, белая кость наконечником копья пронзает кожу руки.

В затылок учителю физики приходится грубый, знатный удар, отдаваясь в голове ритмичным звоном, наваждение пропадает, мечтательное состояние покидает его. Он с испугом обнаруживает себя в окружении людей. Солнечный свет палевом высвечивает залитые потом лица, би-би-бибикают клаксоны, к запаху бензина примешивается потная вонь.– Бей его!– орет кто-то.– Точно псих!– Полиция где? Надо позвать поскорее полицейского! Они, что ли, заснули там?– А по виду вроде как интеллигент.– Чем больше человек интеллигент, тем легче ему заработать себе психоз!– Поглядите, что у него там в сумке!– Осторожно, вдруг взрывчатка!– Не сторожку ли он подорвать задумал?– Или, может, это он взорвать перевал Кассандры собирается![105] – Наверно, он хочет взорвать городское правительство! – А может, в сумке у него сотня тысяч юаней! – Глядите, как прижимает сумку к груди! – Расступитесь! Расступитесь! Товарищи полицейские пришли!

– Расступитесь! Расступитесь! – Двое перетянутых белыми кожаными поясами, сжимающих дубинки грозных полицейских теми же дубинками и руками раздвигают людскую стену, кричат они, потрясая дубинками: – Быстрее расходитесь! Нельзя здесь толпиться!

Ты видишь, как стоящего в толпе долговязого, точно стебель конопли, молодого человека полицейские больно толкают под ребра, он со злости лупит одного из стражей порядка по запястью, удар приходится по часам, и полицейский силой одного предплечья (движение такое незаметное, что его сложно уловить) дубинкой легонько бьет по запястью тоньше стебля конопли молодого человека. Тот хватается за хрустнувшее запястье и голосит: «Ай-яй-яй, мать твою…» Стон выходит протяжным, неожиданно сердечным, привлекает к себе взгляды большинства гражданочек велосипедисток.

Вплоть до этого момента ты все прижимал к груди заполненную сигаретами сумку, словно оберегаемую как зеница ока, передаваемую из поколения в поколение фамильную реликвию. Руками ты явственно чувствуешь прямоугольные контуры блоков сигарет. Они не находят себе места, подобно переполошившимся зверькам. Пронесшись по подернутой сладким запахом арбуза улице, пристраивается на телевизионной антенне одноэтажного домишка серый голубь, гуль-гуля вполголоса песенку себе под клюв. Издалека напрямик летит сверкающий плевок, и только у тебя в голове мелькает слово «слюна», как влага опускается аккурат тебе на кончик носа. На носу у него пурпурный шрам. Ты с болью думаешь, что второй учитель физики с тем же шрамом на носу, рыгая, сейчас поднимается из-за стола. На столе выставлены две бутылки пива с остатками пены на донышках, это пиво она специально купила, задорого, все-таки с поставками пива сейчас напряженка. Продаваемое втридорога поддельное пиво не новинка. Отрыжка у него пивная, и свежий пивной запах покидает его рот, заодно проливаясь и из рюмочной у дороги. Напился вдоволь, наелся до отвала, и опасность сближения возрастает. Он вообще не обращает внимания на прилипшую к носу мокроту. Ты знаешь, что косметолог принадлежит к тем людям, которые с безразличием относятся к наготе, наевшись, она с большой вероятностью стащит с себя одежду, выставит напоказ темно-красные соски, засияет тонкой золотистой шерсткой на теле, наденет шлепанцы, станет гулять по узенькой комнате. И ужасно вот что: комната настолько тесная, что, даже если бы он и хотел увильнуть, ему некуда увиливать – Да и сколько найдется людей, которые будут увиливать при виде нагой жены другого человека? – А о последствиях и думать не стоит!

Музыка дома снова начинает греметь в животе у учителя физики. Придерживая сумку, он вонзается в плотную толпу.

Домой… Домой… Домой… Насыщенная доброта человеческого мира породила ко всему прочему бесчеловечные вместилища и рассадники людей. Он криком рассеивает толпу. Но ты не сбежал, а, как посаженный на цепь пес, кинулся на людей и тут же шарахнулся назад, цепь оттаскивает пса назад, крепко удерживает цепь деревянный кол, не упустил момент полицейский и рукой-клещами крепко ухватил тебя за воротник.

Он чувствует, как у него напрягается кадык, открывается рот, выпучиваются глазные яблоки, хаотично трясется тело, и он падает на землю.

– По домам обедать! Не мешайте движению! Граждане, скорее расходитесь по домам на обед! Не мешайте движению! – строго отдает толпе команды полицейский, ногой попирая упавшего на землю учителя физики.

Толпа медленно расходится. Будто таща за собой петушка, полицейский сдвигает учителя физики к обочине. Застывший поток автомобилей и велосипедов продолжает движение, в перекличках машин чувствуется комфортная, великодушная снисходительность. Полицейский тащит учителя физики в отделение, а учитель физики, крепко вцепившись в сумку, плетется за полицейским.

Музыка дома громыхает еще интенсивнее, но ты не в состоянии трепыхаться. Полицейский со спиной тигра и поясницей медведя мрачно высится над тобой Великой стеной. Все твои трепыхания наталкиваются на эту Великую стену, с тем же успехом ты мог бы вообще не трепыхаться. Твои беспокойство и страх достигли крайних пределов, и мало того, что твои тело и душа предали друг друга, так они еще и предали самих себя. Предательство плотское выражается в том, что крайнее напряжение сменяет крайняя расслабленность; предательство душевное вынуждает его увиливать от неминуемого болезненного будущего, уносясь в отдаленное прошлое.

Полицейский тащит учителя физики вперед, а мысли того стремительно улетают вспять, из 1980-х годов в 1970-е, из 1970-х в 1960-е, из 1960-х в 1950-е… Отступление прекращается на той весне, когда белые тополя источали едкий запах. Время стопорится. Как жук, завязший в липком клее, ты барахтаешься, блуждаешь в этом временном отрезке. Барахтаешься, блуждаешь в том едком запахе белых тополей. Временной отрезок этот пропитан огненно-красным цветом граната, огненно-красное это время. Барахтаешься, блуждаешь ты в огненно-красном времени; барахтаешься, блуждаешь ты в огненно-красном цвете граната.

Сказитель рисует нам красивую картину тех времен: с одной стороны, они неслись вперед с бешеной скоростью, подобно клокочущим водам большой реки, денно и нощно стремились они к большому морю, ведь там было их пристанище и там была их колыбель, но далеко не всегда они неслись вперед, часто они отступали назад, с той же бешеной скоростью отступали назад, мучительно медленно отступали назад, вкривь-вкось отступали назад. Они вращались кругом, напоминая огромный шар; они трепетали бесчисленными острыми шипами, растягиваясь во все нам известные и все нам неизвестные направления – Если показывать на плоскости, то уносились они во все стороны, по маршрутам в десятки тысяч раз запутаннее даже в сравнении с натянутыми под кожей крест-накрест кровеносными сосудами. Они в одно мгновение переживали десятки тысяч изменений, они не оставляли после себя ни тени, ни формы, они проявлялись в лучах солнца, они цеплялись за хвосты комет, они даровали цветам и расцвет, и увядание… Они наблюдали за тем, как косметолог сбрасывала блузку, они наблюдали за тем, как скользили по влажной от пота переносице учителя физики обмотанные лейкопластырем очки, они переплетались с цветом граната и запахом белых тополей, они становились олицетворением воли Небесного владыки. Небесный владыка произведен из особого материала. Они тверды, как бриллианты, они мягки, как глина, они податливы, как резина.

При пересечении улицы твои ноги чувствуют, как дрожит, подобно раскаленной резине, растекающийся под палящим солнцем асфальт; та, обвязавшая шею нежным шелковым шарфом цвета зеленого яблока девушка с усиками зеленоватого цвета, и та, только что сломавшая запястье девушка, накладываются друг на друга, время извивается и громоздится, и хозяйка с прелестными губами и упругими формами (будто надутая воздухом резина) влезает в это нагромождение – Встречаются три не допускающих смешения друг с другом цвета, ты покрываешь меня, я покрываю ее, она заодно покрывает тебя. По обе стороны дороги растут софоры с зеленой корой, стволы их обмотаны соломенными жгутами, выставил ногу на высокую скамью пожилой полицейский. Снимает он с себя, открывая волосы с проседью, фуражку с загнутым козырьком и выпуклой тульей. Ловко орудует полицейский ножницами, срезает кисточки рисово-желтых цветков софоры. Обволакивает все перед воротами отделения ароматом цветков софоры. Молоденькая полицейская с пышными и пружинистыми иссиня-черными волосами и багряными щечками подняла пухленькое личико (на кончике носа у нее висят три крупные капельки пота, живо дергаются у нее, как у мальчишки, уголки рта), держит она в руках фуражку и принимает срезанные пожилым коллегой цветы софоры. Ртом она смакует кусок мыла (?), сочится у нее изо рта, поднимается вверх, протискиваясь между развилками веток софоры, сверкающая всеми цветами пена.

– Не балуй! – с наигранной строгостью говорит пожилой полицейский, сдувая ему в лицо мыльный пузырек.

– Стой как стоишь, не балуй! – прикрикивает высоченный полицейский, когда, закинув учителя физики в камеру при отделении, видит, как тот шатается – вот-вот упадет, – и удивительным образом прерывает его шатания.

Полицейский быстрыми шагами отправляется в уборную. У полицейского на спине, в основном по периметру белого пояса, проступила белыми цветами соль от пота. Разглядываешь ты красивые потные соцветия и невольно преисполняешься благоговейного почтения к полицейскому. Полицейский в уборной звучно прочищает скопившуюся в глотке и носовой полости слизь, и одновременно ты еще слышишь грохот бурного потока, колотящего в пустое ведро. Тебе кажется, что этот грохот звучит с той же частотой, что и грохот у тебя в животе, два грохота перекликаются друг с другом. Сторонний грохот становится страшным черным предзнаменованием осквернения любви, крушения всего изящного и поэтичного, вонзается он в признаки малой весны[106] (едкий запах белых тополей, огненно-красный цвет граната, благоухание перетираемых и развариваемых побегов цедрелы), вонзается он в детали послеобеденного часа (косметолог в одних трусиках расхаживает по узенькой комнатке, как уж тут оставаться равнодушным двойнику Чжан Чицю), вонзается в разогретый на солнце асфальт, забитые дороги, срезанные цветы софоры, фонтаном бьющую пену… в настоящее время; и затем образы прошлого и иллюзии из другого пространства уходят, а из уборной показывается, подтягивая брюки, грозный народный страж.

Упоминавшийся ранее другой полицейский тоже вошел в отделение. За ним по пятам следует группка людей под предводительством той самой сломавшей запястье при падении пухлой девицы и того схлопотавшего удар полицейской дубинкой по запястью молодого человека, что тоньше стебля конопли. Девушка левой рукой поддерживает правое запястье, конопляный юнец правой рукой поддерживает левое запястье, объединяются толстое и тонкое, соединяются левое и правое, образуя необыкновенно гармоничную в своей красноречивой убедительности красоту.

У второго полицейского нет спины тигра и поясницы медведя, зато у него мрачное квадратное лицо, обезьяньи руки и слоновьи ноги, весь он пышет отвагой, к такому человеку и не подступишься. Как только он поворачивает голову и рявкает, преследующая его толпа пятится; как только он разворачивается, попятившаяся на несколько шагов толпа снова пускается вслед за ним.

– Катитесь отсюда! – с досадой бранится он, встав в дверях отделения. – Вы нарушаете порядок! Катитесь! Вон!

– А-а-а… У-у-у… – ревут жмущиеся друг к дружке и удерживающие запястья девушка и парень. – Дядя полицейский ругаться смеет! Дядя полицейский ругаться смеет!

Подходит к дверям полицейский со спиной тигра и поясницей медведя и громко объявляет:

– Ну и что вы тут делаете? Что вы тут делаете, спрашиваю?! Чего вы хотите?

Пухлая девица поднимает побитую руку и, краснея всем лицом, говорит:

– Мне запястье сломали, что теперь прикажете делать?

– Как у тебя сломалось запястье?

– От падения с велосипеда.

– Это тебя кто-то с велосипеда столкнул или ты сама ехала вкривь-вкось?

– И сама не знаю…

– Что за бред! – объявляет дядя полицейский. – Сама ничего не можешь понять, так что же ты по наши души явилась? Мы тебе няньки, что ли? Неужто если ты завтра утром нос разобьешь о дверь, то тоже к нам стучаться будешь? Неужто если ты этой ночью зассышь тюфяк, то за нами придешь? Ни в какие ворота не лезет!

Толпа заходится хохотом.

Девушка заявляет:

– Все произошло из-за этого психа, он сумкой махался и меня смахнул.

– Дамочка, – прерывает полицейский, – в рабочей ячейке вас никто не знакомит с законодательством? Душевнобольного даже за убийство человека никто не расстреляет, что уж говорить о тебе, тебя просто с велосипеда столкнули! Ты сама куда смотрела, какого воздуха наглоталась? Не видела, как он сумкой машет?

– Вы хотите сказать, что я нарочно сама себе запястье сломала? – всхлипывает девушка. – Я – швея, как я теперь буду шить со сломанной рукой?

– Девушка, понимаю, что сломанная рука – неудобство. Со сломанной рукой не то что вышивать, кушать палочками, пользоваться расческой, даже расстегнуть ремень на брюках не получится! Сочувствую… Ты левша?

– А ты откуда знаешь? Ишь какой въедливый попался!

– Делов-то! С левшой все проще простого, ты сломала себе правую руку, потому что правая рука у тебя была на вторых ролях. Впрочем, ломать руку в любом случае плохо, так что мой тебе совет… Отправляйся-ка ты поскорее в больницу. Домой обедать не ходи. Пусть даже в ожидании тебя муж дома дырки проделает в обеденном столе – кстати, ты замужем? Пусть даже стол у вас уставлен дарами моря, в бокалах пенится охлажденное пиво и пивная пенка переливается через край. Все равно сходи-ка ты в больницу, к ортопеду, пусть он тебя полечит нашими местными и их западными методами…

– Хватит мне зубы заговаривать! – кричит пухлая девица. – Ты прекрасно знаешь, что муж мой сбежал к другой, и еще смеешь надо мной смеяться! Забиваешь ты камнями упавшего в колодец! Сердце у тебя волчье, а душонка – собачья! На цитре распинаюсь я перед быками, бисер мечу я перед свиньями! Ай-ай, матушка… Сбереги дочь свою от такой боли…

Пухлая девица, поддерживая запястье, убегает прочь. Полицейский облизывает потрескавшиеся губы и, скаля кипенно-белые зубы, смеется.

От утраты соратницы уверенность парня-конопли уменьшается на три доли, он осторожно продвигается вперед и начинает было:

– Товарищ полицейский, но мне-то запястье сломали Вы…

– Ты массовые беспорядки устраивал, движение затруднял да к тому же ударил сотрудника общественной безопасности при исполнении обязанностей, тебя штрафовать, задержать и судить надо, – отчеканивает полицейский, – но день жаркий, и возиться с тобой неохота, вот я и пожалел тебя, а ты не только не уловил посыл, так еще и сам приперся к нам! Старина Ли, бери под стражу этого дрыща!

Парень-конопля разворачивается и удирает.

Вся толпа в восторге от полицейского, у которого не только тигриная спина и медвежья поясница, но еще и острый язык.

Другой полицейский призывает:

– Граждане, расходитесь! Идите домой на обед! Не гоняйте! Не ездите на красный свет! Соблюдайте правила! Лучше три минутки обождать, чем на одну секунду поспешить! Весело идите на работу, спокойно по домам расходитесь!

Толпа, свистя на обоих полицейских, щелкая пальцами, отпуская шуточки, бранясь по поводу цен на товары, с гвалтом исчезает на расходящихся во все четыре стороны дорогах.

Полицейский, держа тебя за шею, вносит твое тело в камеру и сообщает:

– Просто жди, ничего в камере не ломай, а не то… – Он замахивается на тебя кулаком-копытом. – … я из тебя все мозги выбью!

Не столь уж грозный полицейский закрывает дверь, ты слышишь, как лязгом отзывается железный замок, и перед глазами воцаряется кромешная тьма.

– Старина Ли, пойдем пивка хлебнем в «Цикламене»?

– Ты угощаешь!

Учитель физики слышит, как оба полицейских уходят, перебрасываясь словами. Он плюхается на пол, в голове мутится, в глазах огни, уши глохнут, кишки прихватывает, сердце колет болью, которую и не выразишь.