Новость о славной кончине Фан Фугуя – помер от усталости за кафедрой – в средней школе № 8, да и у всех народных учителей городка, была встречена с сочувствием и уважением. Городская газета на видном месте пафосно оформленной полосы известила все население города о смерти педагога. Со всех домов и дворов зазвучали всеобщие призывы, которые сложились в единое движение. Призывы: заботьтесь о жизни учителей, повышайте педагогам среднего возраста зарплаты! Движение: собирайте пожертвования с прибыльных предприятий и состоятельных людей на создание «Фонда здравоохранения учителей средних лет».
Призывы с каждым днем звучали все громче; движение неуклонно набирало обороты; улицы заполонили пионерские галстуки.
Смерть Фан Фугуя оказалась более стоящей, чем жизнь Фан Фугуя – Он без устали с прямой, как шип, шеей говорит:
Если бы еще не окончательно умершего или, если изволите, воскресшего из мертвых Фан Фугуя доставили в «Прекрасный мир» и в качестве мертвеца подвергли бесчеловечному обращению, то эта совсем небольшая человеческая жертва была бы принесена во имя гораздо большей человечности. История знает тому бесчисленные примеры: чтобы усмирить боевой дух солдат, Цао Цао пожертвовал головой усердного и верного долгу ответственного за продовольствие офицера Ван Хоу; чтобы стать императором и вести гуманное правление, Ли Шиминь перерубил шею родному брату[37]. Всякая революция разменивает мелкую бесчеловечность на большую человечность, ровно как курс «одна пара – один ребенок» ценой малой безжалостности обеспечила большее милосердие.
В свете улучшения бытовых условий для учителей всего города и продления им жизни воскрешение Фан Фугуя стало бы реакционным действием, попадание же еще живого Фан Фугуя в похоронное бюро стало бы большим проявлением человеколюбия – По окончании рассуждения твоя шея втягивается обратно, ты возвращаешься к пережевываемому тобой с пищей рассказу; в глотке у тебя булькает, словно там клейстер циркулирует.
Ты стискиваешь зубы, не давая звуку вырваться изо рта, все учителя города надеются, что ты умер, боятся, что ты жив. Чтобы поддержать сбор пожертвований, газета опубликовала статью доктора философии, которая с позиций и методики философии опровергала утверждения доктора медицины, будто «жить можно многократно». С живыми людьми хлопот не оберешься, нельзя допустить, чтобы еще и мертвые под ногами путались. На фоне демографического взрыва пространство для жизни день ото дня схлопывается, как можно позволить мертвым оживать?
Весь народ городка яростно взревел: Фан Фугуй никак не может воскреснуть! Умер – значит умер, не надо путать границы между жизнью и смертью.
И хотя жена твоя Ту Сяоин горько плачет, и хотя дети твои Фан Лун и Фан Ху тоже горько плачут, ты не осмеливаешься открыть глаза. Ты можешь только подглядывать сквозь щелочки под ресницами на заплаканные лица жены и детей. Свежие цветы и почести омывают дождем твое тело, ломаными кирпичами, прогнившей черепицей, глиной и гравием сдавливают они тебе грудную клетку. Упокоившимся не разрешено воскрешаться. Это железная истина.
Грузовичок открытого при средней школе № 8 завода по производству консервов из крольчатины повез на вид мертвого, а на деле живого тебя в «Прекрасный мир», в кузове трепещет на ветру, подобно ивовому пуху по весне, кроличья шерсть.
Прельщает тебя фривольный весенний запах, медленно продвигается по цементной дороге вдоль реки перевозящий живых кроликов грузовичок, мелкими чешуйками покрывает рябь водную гладь, плавают рыбы, черепахи, раки и крабы. Отдельно взятому человеку в десять крат тяжелее вынужденно не открывать глаза, чем вынужденно играть в молчанку, и объясняется это тем, что веки подвижнее и удобнее губ, от открытых глаз больше пользы, чем от открытого рта, а потому разыграть из себя немого можно с большим успехом, а вот разыграть слепого – сравнительно тяжелое занятие.
По переполненной через край любовью улице Сладкой любви едет возящий живых кроликов грузовичок, нарушая правило о недопустимости проезда этим путем грузовых автомобилей и гужевых повозок; оказывая честь в связи с кончиной Фан Фугуя за кафедрой, везет он твой труп, гудит в свой клаксон, медленно следует своей дорогой, демонстрируя все свое превосходство. Парочки влюбленных теснятся к обочине и, ухватившись за белые тополя, кидают на грузовичок косые взгляды. Ты тайком чуток приоткрываешь глаза и прицениваешься к довольно очаровательно посиневшему небу. По небу блуждают напоминающие грибы огромные клубы белых облаков, показывает в воздухе трюки реактивный самолет, таща за собой серебристо-белую шелковую нить. Похожая на шелковую нить дымка потихоньку разбухает и превращается в потрясшую весь мир физическую формулу: «E=mc2». «E=mc2» прямо сейчас всемерно меняет облик мира, однако формула эта никоим образом не исчерпала тайны вселенной; да-да, не исчерпала и не просто не исчерпала: это один волосок с девяти быков, это капля в море; сколь бы необыкновенные события ни происходили, сколь большие подвиги ни затмевали бы весь мир, сколько бы выдающихся личностей ни увековечивалось в истории – все это один волосок с девяти быков, одна капля в целом море! Надеюсь, что из моих учеников выбьется несколько человек, которые превзойдут Эйнштейна!
Он приоткрывает рот, чтобы призвать к рождению сверх-Эйнштейнов, но выплевывает из себя бесформенный звук: большая ладонь зажимает тщетно пытавшуюся подать голос пещеру.
– Учитель Фан, ты же уже умер! – сурово грохочет сверху, в одном метре и двух сантиметрах над ним, низкий голос. – У мертвых нет права лясы точить!
Я согласен с твоей точкой зрения, нет у мертвых права голоса. Если бы покойные безостановочно говорили, то наш тихий мир сразу обернулся бы разноголосым хаосом, который наблюдается на птицефермах; если бы покойные не прикрывали незамедлительно рты, то у живых сплошь и рядом наблюдались бы постоянные запоры, окоченевшие руки и ноги, бирюзовый налет на языке, толщиной с медную монету. И все же, директор, я так тревожусь за моих учеников, все рассчитываю увидеть среди них сверх-Эйнштейнов, сверх-Кюри, сверх-Ян Чжэньнинов, сверх-Ли Чжэндао[38], сверх-Марксов, сверх-Лениных…
Грубые и сильные указательный и большой пальцы директора школы крупными клешнями краба или массивными стальными щипцами приближаются к неугомонным щекам учителя физики – как раз кстати на щеках имеются две овальные ямочки, прежде считавшиеся показателем красоты, а теперь ставшие прекрасными метками, попав в которые удобно зажимать рот.
Фан Фугую только и остается, что унять обуревающий его брюхо энтузиазм и сглотнуть туда переполняющие его глотку и просящиеся наружу речи. Слова идут ко дну с негодованием непризнанного таланта, который, проходя через многочисленные препятствия и изломы, в конечном счете превращается в свободно плавающее в кишечнике неиссякаемое облако газов.
Он позволяет нам заглянуть в мыслительные процессы, творящиеся в голове директора школы: слыхал я как-то шаньдунские частушки на улице, зачитывал их тучный старик, умело вещавший из книг о «Втором братце У». Подвеска дребезжит, точь-в-точь как повествователь громко колотил дощечками уточек-мандаринок: дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает, подзинькало, потренькало, и начинается напев, сегодня мы ни о ком другом говорить не будем, кроме как о Втором братце У Суне, славном молодце из Шаньдуна. Говорил он, что У Сун познакомился со Второй сестрицей Сунь и прикинулся пьяным на склоне Креста… Говорил, что У Сун был высоким, а Вторая сестрица низенькой, так что не под силу ей было никому навешать люлей. В штанах У Суна образовалась дырища, а в штанах Второй сестрицы – брешь… Пошла она в прохудившихся штанах, как вдруг ощутила, как ей несколько раз вдарили по копчику. Говорил он, что Вторая сестрица шла и думала, думала и шла: с давних времен известно, что шмель умирает, а жало не умирает, но никогда не сказывалось, что человек умирает, а хрен остается здравствовать! Знали б мы раньше, что водится за У Суном такой грешок, то предупредили бы вас заранее, Вторая сестрица…[39]
Директор школы, раскусив самую соль частушки, не удерживается и прыскает, и сопровождающие покойника в траурном шествии люди разом поворачивают головы в его сторону. Директор школы снова горько усмехается и глубоко выдыхает.
А мысли в мозгу директора школы все не унимаются: слыхивал я, что у жабы, если ободрать с нее всю кожу, сердце продолжит жить, а что, если у человека Фан Фугуя после смерти рот еще будет разеваться? Дзинькает да тренькает, дзинькает да тренькает! Слова зачастую навлекают на живого человека беду, к чему нам еще твоя мертвая белиберда! Если не прислушаешься к моим увещеваниям, то найду по твой рот марлевую затычку.
Машина печально трясется, потому что дорожное покрытие выложено разноцветными голышами. Сердца. Цветы. Панды – От этих красивых галечных узоров машину шатает из стороны в сторону. Ты хорошо понимаешь законы механики и кинетики, от которых ты раскачиваешься.
Дребезжание машины дополняют звучные пуки, беспрерывно прорывающиеся из заднего глаза мертвеца, запаха вроде как и нет, а провожающие труп люди все равно смыкают брови, ощущая, как смрад забивает ноздри.
Мысли в голове директора школы не остановить: Фан Фугуй, ты обычно не горланил и не хохотал, уходил с головой в тягостную работу, тебя всегда называли старым волом, который без единой передышки тащил за собой повозку революции, а повозка все не переворачивалась, вот ты и продолжал идти вперед, ведь и из мякины можно выжать масло. Я-то думал продвинуть тебя в члены КПК, но у секретаря Лю были возражения на этот счет, утверждал он, что у тебя в затылке есть бунтарская кость, а Лю же изучал френологию, и по личному опыту знал, что у людей с таким костяком, как у тебя, вечно большие притязания[40]. Десятки лет они скрываются на глубинах, а потом разом пойдет реакция. Печальный вздох. Стоит восхищаться секретарем Лю, не зря он специалист по партийным, а заодно и человеческим делам. Умер ты, а все не забываешь учеников, всех этих сверх-Марксов и сверх-Лениных! Долгий вздох. Если бы ты не умер, то за одни такие слова тебя бы провели через все восемнадцать уровней ада[41] и не дали бы подняться до конца жизни. От мертвых только и ожидают, чтобы те не доставляли хлопот живым, живые обыкновенно с вами не желают иметь никаких отношений.
Директор школы не удерживается и начинает тихонько бормотать, словно ведет задушевный разговор с близким другом:
– Учитель Фан, будь поосторожнее, если бы не память о том, что при жизни не водилось за тобой прегрешений, то я отчитался бы наверх и попросил бы лишить тебя статуса, дозволяющего, чтобы над твоим лицом поработала косметолог высшей категории.
Он пристально вглядывается в лежащую на дне кузова черепную коробку – из-за выпирающей кости на затылке голова покачивается влево-вправо, а к лицу пристала, очень напоминая бороду и усы, кроличья шерсть – и проникновенно заявляет:
– Эх, старина, занимающиеся делами мертвых чиновники тоже любят, чтобы люди, с которыми они имеют дела, были самозабвенно работящие и скупые на слова. Тебе надо было бы прикрыть выдающуюся косточку сзади, сшить шапочку пошире, а то среди ведающих покойниками кадров могут обнаружиться такие причудливые персоны, как секретарь Лю – те, кто разбирается в строении голов, – не такая уж они и редкость: когда роща большая, всякая птица в ней может завестись – и им может понравиться эта твоя милая косточка (на этих словах в рот к директору школы просочился слабый привкус насмешки – вкус, отдаленно напоминающий обугленное дерево). Старина, планов на будущее громадье, так что уж побереги себя!
Попытка директора школы пооткровенничать растрогала Фан Фугуя. Ему по носу будто кто-то каблуком заехал, он чувствует сильное онемение и мощный зуд. Под раскаленными лучами солнца слезы заливают его лицо. Насколько глубинным должно быть горе, чтобы вызывать у упокоившихся людей горючие слезы? Это ты к нам вопрос адресуешь? Слезы на лице обращаются в пар, струи которого возносятся вверх. E=mc2 превратилась в редкие белые облачка, по которому челноками снуют ласточки. Он вздыхает и клянется больше не заговаривать, чтобы избавить директора школы от лишних хлопот. При вздохе он открывает рот от ноющей боли в щеках, желая дать подверженным судорогам жевательным мышцам немного расслабиться, и крупинка горячего, жиденького ласточкиного помета, никуда не отклоняясь и не меняя траектории, залетает ему прямо в рот.