Все еще продолжается стук в дверь. Со слов в ближайшем будущем чудесным образом соскочившей с постели и вернувшей себе дар речи развратной вдовы, той самой восковой красавицы, которая приходится тещей учителю физики Чжан Чицю: еще лежа парализованная в постели, она вместе с нами внимает отбивающемуся с четкостью часового маятника стуку в дверь. Переволновалась до полусмерти, возненавидя и дочь, и зятя, и даже обоих бритоголовых внучков. Она утверждает, что, по ее опыту, так терпеливо и без какого-либо ожесточения умеют стучаться в двери к простому люду только представители народной армии[30] или же прикидывающиеся представителями народной армии тайные агенты. Будь это какие-то другие войска, то они давно бы уже обеими ногами выбили вам дверь. В образе восковой красавицы происходят большие перемены. Прежде ей нравилось прохаживаться по двору нагишом, в одних туфлях из красного атласа и с ярко-красным гранатовым цветком у виска; сейчас же она лежит на койке наполовину парализованная, прежде мягкой, как вата, гладкой, как атлас, плотью кормит стайку вшей, но в скором будущем бывшая восковая красавица чудесным образом поднимется и не просто поднимется, а скосившийся рот встанет на исходное место, утраченная речь полностью вернется к ней, и тогда будет она без умолку говорить, словно желая восполнить все те невыговоренные за время болезни слова. Будут люди – будет вещать им, не будет людей – будет вещать псам, не будет ни людей, ни псов – будет стенам вещать.

Пока что у нас нет времени, чтобы думать про эту женщину, говоришь ты, пускай она лежит себе на койке. Мы надеемся, что она, переживая всю нынешнюю боль, вспоминает проведенные с руководителем Ваном романтичные годы и месяцы. Тогда Ли Юйчань была еще совсем девочкой.

Ли Юйчань давно дала себе слово привести в порядок внешность вице-мэра Вана, чтобы отблагодарить за то доброе дело, которое он тогда сделал, прыгнув спасать ее в синие речные воды. Когда она дала себе это слово, работа в «Прекрасном мире» стала ей даже мила.

Вице-мэр Ван лежит у нее на рабочем столе, устремив лицо в потолок. Высота рабочего стола сто сантиметров, в ширину он сто сантиметров, в длину сто сантиметров, если бы не лежащий поверх него труп, мы бы увидели его покрытым белоснежной тканью, а поверх ткани – горшок с искусственными цветами. Четыре ножки оснащены четырьмя колесиками, благодаря которым приведенный в порядок труп можно вытолкать в зал, чтобы на лицо покойника с почтением поглядели посторонние, вроде близких и сослуживцев, а потом оттолкать к большой печи, где тело можно будет ухватить железным крюком и перенести на стальную плиту установки наподобие катапульты, после чего близкие и родные покойника должны будут удалиться, а крематорщик нажмет кнопку, и тело снарядом залетит в нутро печи.

Рабочее место у тебя большое, этот белый рабочий стол установлен по центру комнаты, вокруг расставлено несколько десятков зимой и летом цветущих одним цветом растений, самое любимое твое – давший желтые цветочки кактус в горшочке. Красивые и живучие цветы у тебя здесь.

На ночь двери похоронного бюро закрывают, сложенная из многоцветных неоновых лампочек вывеска «Прекрасный мир» зазывает гуляющие по улицам влюбленные парочки. Закрыта и дверь в твое помещение, чтобы никакие агенты внутренних дел не подглядывали, замочную скважину ты хитро закупорила мылом. Сердце беспорядочно колошматится, напряженнее даже, чем от романа на стороне. Глотая мелки, он сообщает нам:

Ты потушила свет и, усевшись на деревянный стул, глубоко дышишь, желая вернуть сердцу привычный ритм. Запах от вице-мэра Вана такой обстоятельный и значительный, что в сравнении с ним аромат нескольких десятков свежих цветов кажется жиденьким, обстановка подтверждает слова о железе, «довлеющим над тьмой благоухающих цветов»[31]. Без света комната напоминает царство бессмертных, многоцветные лепестки шушукаются во мраке, оконное стекло едва заметно трепещет. Пробивается через трещину в оконном переплете ночной грохот бетономешалки: возводят учительское общежитие при средней школе № 8. Ушел из жизни вице-мэр Ван, но никогда не уйдет из памяти та забота, которую он оказывал средней школе № 8.

К сердцу вернулся привычный ритм, и Ли Юйчань включает свет, от пронзительной ряби в глазах все мутнеет. Не переживала она прежде такую неловкость от реставрации лиц мертвецов, и причина тому не то, что на рабочем столе лежит мертвый вице-мэр. Следовательно, объяснение тому кроется в том, что ты – мой бывший любовник, а заодно и бывший любовник моей матери.

Говорила я тебе, что сколь выносливым бы ты ни был, все равно ляжешь ко мне на стол и дашь мне привести тебя в порядок, а ты все упрямствовал, утверждая, что после смерти тебя надо сразу совать в печку, никакой красоты тебе наводить не нужно, однако в смерти ты на это повлиять никак не можешь.

Она выдвигает ящик в настенном шкафчике, достает и надевает латексные перчатки, такие тонкие и светлые, что создается впечатление, будто вовсе и нет перчаток на руках. Ты берешься за скальпель, который ярче света дня, тоньше оконной бумаги[32]. С расплывшейся во все лицо сладкой улыбкой ты встаешь перед столом.

На оплывшей физиономии вице-мэра Вана замерла маска ужаса, крепкие шаньдунские губы, которые прежде скрепляли поцелуями мои благоуханные губы, будто бы дрожат. К чему дрожь? Неужели и ты можешь бояться? Неужели член Коммунистической партии Китая после смерти опасается маленького скальпеля? Этот человечишка, ненасытный поросенок, вечно понуждал он меня совать ему язык во всевозможные места. Ли Юйчань щипцами зажимает верхнюю губу вице-мэра Вана и приподнимает ее, показываются зубы вице-мэра Вана, из щелей между которыми вырывается запах вчерашнего толченого чеснока. У тебя изо рта тогда тоже пахло чесноком, только то был аромат свежего чеснока. Щипцами она зажимает ему и нижнюю губу и тянет вниз. Рот вице-мэра Вана приобрел форму ромба. Жаль, что его руки не могут подняться, содрать обе пары щипцов, чтобы рот его принял первоначальную форму. Но угроза чувствовалась, когда она растягивала ему рот в ромбик, смутно ощущала она вероятность того, что его руки в любой момент могут подняться. Во рту у него все ослепительно сверкает золотом. Она ощущает глубочайшее изумление: я-то думала, что обо всех волосках у тебя на теле знаю, откуда же это яркое золотое сияние? Разве у людей могут рты излучать золотой свет? Снова начинает бешено стучать сердце, даже обе пары щипцов принимаются трепетать вслед за ним. Мы видим, как побледнело твое лицо. Ты – сказитель, черным грифом сидящий на корточках на поперечной балке у себя в клетке, ты – косметолог «Прекрасного мира», ты – покойник, рту которого щипцами придали форму многоугольника. В такой ответственный момент лицо твое вероятно должно побледнеть, лицо твое возможно должно побледнеть, лицо твое определенно должно побледнеть. Мы четко видим твое лицо, а через твой рассказ опосредованно видим еще одно твое лицо и еще одно твое лицо. Три «тебя» – три отдельных человека, в некотором смысле триединство.

Учитель физики видит, как красивое лицо косметолога приняло почти мечтательный вид, мечтательный вид – важная особенность красавиц, от золотистого блеска тонкого слоя волосков на ее теле самое мрачное и холодное время до рассвета становится ярким и теплым. И приходится неутомимо повторять: стук в дверь продолжается, как и прежде, рождая сомнения в том, звучит ли он наяву.

Когда это ты вставил себе три золотых зуба? Это, снова выключив свет и усевшись в темноте, думает уже она. С того времени, когда ты стал вице-мэром, я тебя видела только по телевизору, и когда ты раскрывал рот, у тебя даже голос блестел, я-то полагала, что это отблеск телевизора или камеры, и даже представить себе не могла, что ты золотые зубы себе вставил. Я – твоя любовница. Если бы другая была тебе любовницей, то она, видя, что ты стал вице-мэром, обязательно бы неустанно тебя одолевала, а я так не делала. Я знаю, что ты каждый день скучал по мне и скучал сильнее, чем по тебе скучает твоя худышка, верно? Во тьме лепестками, напоминающими языки, шепчутся цветущие пышным цветом растения. Тычинки – на самом деле половые органы растений, любуясь цветками, мы любуемся их членами и вагинами, эту истину вовсе не я открыл. Это очевидно.

Вице-мэр Ван холодно хихикает на рабочем столе. Это правда происходит?

Она резко включает свет и щипцами дотрагивается до лба бывшего любовника. Покойный, ты чему смеешься?

Твоя мать знала, что хлебнет уксуса с нами.

Ты прожорливый!

Старому быку любо щипать молодую траву!

Мы времени не теряем, а подносим тебе практически ко рту прихваченные у онагров мелки.

Я выдерну тебе зубы!

Косметолог излучает кокетство, в бледном сиянии ламп дневного света лицо это кажется прелестно-стыдливым, подобно лепестку персикового цвета под мелкой изморосью на праздник Чистого света![33]

Она щипцами треплет губу вице-мэру Вану, а другими щипцами один за другим выдергивает у него изо рта три золотых зуба, которые один за другим отправляются в кювету со спиртом. Ты замачиваешь золотые зубы, ты промываешь золотые зубы, ты подносишь к носу и нюхаешь золотые зубы, ты чуешь запах вчерашнего толченого чеснока в золотых зубах. Ты снимаешь с полки спички и поджигаешь спирт в тарелочке, голубоватые язычки пламени легко полыхают, жжешь ты в голубоватых язычках пламени золотые зубы, вспоминается тебе, что, как гласит народная молва, «настоящее золото огня не боится», и ты видишь, что золотые зубы и в пламени ярко блещут. Снова ты кладешь и промываешь золотые зубы в спирте, снова нюхаешь, чуешь сладковатый аромат банана – вот он, запах золотых зубов.

В пятидесятые годы в нашем городишке повсеместно разошлась детская песенка, в те времена вы все были детьми, а песенка эта имела хождение и в шестидесятые годы, когда вы чуток подросли, и все вы ее пели, слова у нее… Помните?

Этот звонкий детский напев тогда слышался на всех проспектах, во всех переулках, разносился он заливистым весенним ветром по улицам и улочкам. Партийные и административные органы обратили на нее повышенное внимание, потому что в ней упоминался остров Тайвань, а также реакционные образы кожаных ботинок, часов и бананов, городские структуры общественной безопасности систематически отправляли большие партии дознавателей: некоторые переодевались в почтальонов, некоторые рядились старьевщиками, некоторые изображали из себя точильщиков кухонных ножей и ножниц… На все учения и течения, на все занятия и ремесла находился свой человек. Из каждого уголка настороже торчало по паре ушей. Потом эту песенку сменила другая, но память о той, первой, отпечаталась у тебя в памяти, точно так же как и воспоминание о вкусе банана.

Она открывает ящик, находит марлевый бинт, оборачивает в него три золотых зуба, затем сует их в ящик, а ящик закрывает на ключ; ключ же она укладывает к себе в карман, а карман скрепляет тремя булавками; все кажется, что пара бдительных, всепроникающих глаз уставилась на тебя. Еще чуть-чуть, и он проникнет через стену, еще чуть-чуть – через дверь, еще чуть-чуть – через оконное стекло. А потому ты впопыхах тушишь свет. Мгновенно наступает мрак, снова выпрямляются во весь рост и начинают шушукаться лепестки. Во мгле посреди комнаты порхают две напоминающие летучих мышей черные бабочки, упокоившийся мужчина холодно усмехается на операционном столе, будто бы даже слышен скрежет зубов, и если это не у покойного вице-мэра Вана зубы скрежещут, то точно у тигрят из народного парка. За окном – мы только сейчас это понимаем – за окном, совсем недалеко, протекает та речка, которую он нам уже описывал, а по водной глади плывут в один слой набухшие рыбьими пузырями презервативы. Огни городка озаряют синие речные воды, а речная вода отражает эти огни в стекла окон. Продолжает строиться преподавательское общежитие при средней школе № 8, легкая дрожь стекла свидетельствует о грохоте бетономешалки.

В тот вечер, после того как косметолог высшей категории со злобы на то, что вице-мэр Ван проорал «старому быку любо щипать молодую траву», вырвала ему три зуба, в сердце у нее разлилось такое необъяснимое чувство, что она выключила свет, встала перед окном и даже легонько двинула задвижку, приподняла створку, под которой нежно протиснулся ветерок с реки. Ты слышала похожие на струнные переливы звуки, которые издавали у омываемого водой берега обнаженные штуковины, напоминавшие извилистые усы земли. В центре народного парка растут четыре крупных древних софоры, под которыми разместилась зеленая железная клетка, голодный тигриный рев сотрясает твои барабанные перепонки. В сиянии звезд тигр широкими шагами бродит по клетке, изворотливо отбрасывая внушительную тень. Голова Ли Юйчань вдруг разбухает, и тень тигра снует через нее туда-сюда: зашла через ноздри, вышла через рот, зашла в левое ухо, вышла через правое ухо, зашла через анус, вышла через пупок. Косметолог привычными движениями сначала раздевается донага, а затем облачается в чистенькую рабочую форму, и переодевания вызывают у нее почти навязчивую бредовую идею: я будто чистенький ангел, взаправду, даже без трусов (ангелы же не носят трусы). А потому ветерок с реки, мягкий, но все же стремительный, наполняет ее плоть, и те три увесистых золотых зуба, подобно трем студеным наростам, вжимаются в распаленную болевую точку на ее слепой кишке. Приливно-влажный ветерок заливается за шиворот, и ты ощущаешь, как твердеют парой черных фиников соски.

Все свидетельствует о том, что никто за тобой не подсматривает, люди усердно трудятся и уже выбросили из головы покойного вице-мэра Вана, никто не озаботится тем, что косметолог-передовичка выдернула у покойного вице-мэра Вана изо рта золотые зубы.

Она закрывает окно, включает свет и приступает к работе. Ты сдираешь с него одежду с той же бесцеремонностью, с которой тогда, в тот последний раз, вскоре после того, как в жаркий полдень он прыгнул в реку и спас тебя, он как бестактный юнец содрал с тебя кофту и юбку в глубине белой тополиной рощи подле синей речной воды.