Эмма выходит из оранжереи в сумрачную прохладу. Ей стало тесно в окружении потных людей, неистово отплясывающих в кухне и столовой под музыку, которая с первых нот пробуждала детские воспоминания. Весь последний час она простояла в углу, у двери в прачечную, борясь с желанием выскользнуть в темноту через боковой вход и уехать. Она сделала то, что от нее ожидалось. Отвела мать к алтарю. Попозировала фотографу. Поболтала с родными Иэна. Кивала и улыбалась весь ужин. И все это время старательно избегала взгляда Фиби и изо всех сил пыталась не следить за каждым движением ее маленькой дочки.

На пути к столу Эмма замечает, что ее слегка ведет. Из бокала шампанского, который она держит в руке, выплескивается несколько капель, и Эмма направляет все усилия на то, чтобы идти по прямой.

У стола она опускается в плетеное кресло с высокой спинкой – одно из тех, что обычно стоят в оранжерее. Кресло оглушительно скрипит под ней, пока она устраивается поудобнее. Наконец Эмма замирает, выдыхает и чувствует, как впервые за весь день из плеч уходит напряжение. Она откидывается на спинку и вертит шеей из стороны в сторону. Забористое сочетание – джетлаг, успокоительное и шампанское. Все как будто во сне, неестественно огромное и одновременно далекое. Взгляд скользит по столу, мимо дерева и останавливается на остове поросенка. Эмма вздрагивает. Похоже на место ритуального жертвоприношения.

Она снова откидывает голову на спинку кресла и, задрав подбородок, смотрит на покачивающиеся огоньки гирлянды в ивовых ветвях.

– Как тебе праздник, зайка?

Вздрогнув, Эмма прижимает шампанское к груди. Выпрямляется в кресле, поворачивается в направлении голоса. Из-за широкой спинки старого бабушкиного кресла выглядывает отец и кокетливо машет ей пальцами.

– Я думала, все танцуют.

– В этом доме невозможно уединиться. – Помолчав, он потирает глаза и качает головой. – Хотел сказать: «Ну ты и сама знаешь». Но прошло столько времени, что ты, наверное, уже и не помнишь.

Какое-то время они сидят молча. В доме начинает играть «Кто правит миром» Бейонсе.

– Это я заказал. – Он кивает в сторону иллюминированной оранжереи.

– Ты простил ее за «Дэстиниз Чайлд»?

– Я все больше убеждаюсь, что жизнь – она про умение прощать, зайка.

Поднимается легкий ветерок. На секунду пламя свечей исчезает, но тут же вспыхивает снова. Со спинки стула срывается салфетка и падает на траву в паре метров от стола. По гладкой поверхности пруда расходится рябь, на мгновение искажая отражение гирлянды в ветвях.

– Приезжай домой почаще, зайка.

– Мой дом в Калифорнии, пап.

Кто-то выходит во двор, и они поворачиваются на звук. Новый парень Рози, уткнувшись в телефон, улыбается своим мыслям. Он и правда очень привлекательный: стройный, ухоженный. Рубашка с иголочки, будто только что надета. Если бы не чуть съехавший на сторону узкий синий галстук, можно было бы подумать, что он всего пару минут как переоделся. Из угла кухни Эмма видела, как за последние несколько часов его не раз утягивали танцевать. Танцевать он умеет, хотя делает это без охоты. Его прямые брюки пошиты из той же синей ткани, что и пиджак на спинке стоящего рядом стула, – очевидно, это его место. На соседнем переливается в свете гирлянды шаль с бисерной вышивкой – еще днем она показалась Эмме смутно знакомой, и теперь она с екнувшим сердцем вспоминает, что эта самая шаль была на Рози в день их с Майклом свадьбы.

Дани сбавляет шаг, печатает что-то на ходу и поднимает глаза. Осознав, что он не один, пятится на полшага, но тут же, взяв себя в руки, улыбается и сворачивает к ним. Отец смотрит на него искоса, со вздохом встает, подходит к столу и наливает себе еще вина. Когда он поворачивается, Эмма замечает, что отец слегка покачивается.

– Нравится вечеринка, док?

– Там внутри всем очень весело.

– Возмутительно. Пойду разбираться.

– К слову, Рик, Рози вас искала.

Отец отпивает вина, пристально глядя на Данияла. Сглатывает, кивает.

– Сделай одолжение, сынок. Не зови меня «Рик».

– Ох, простите. Мне показалось, я слышал, как Иэн… Извините.

Отец подмигивает и нетвердым шагом направляется к дому.

– Пусть спасибо скажет, что ты вообще обратился к нему по имени. Большинство предпочитает «извините».

Эмма зажимает губами сигарету, чиркает зажигалкой и поднимает на Дани глаза. Улыбается, выдыхая дым через ноздри.

– Тоже не любишь танцевать?

– Просто вышел подышать свежим воздухом.

– Угу, я тоже.

Продолжая улыбаться, она неторопливо затягивается.

Дани присаживается на фортепианный табурет. Мотает головой в ответ на протянутую сигарету. Эмма кивает, снова затягивается.

– Хотя, знаешь, почему нет. Можно?

Эмма пожимает плечами и перебрасывает ему пачку. Он пригибается, и пачка шлепается на стол, потревожив лежащие рядом вилки.

– Баскетбол не мое. – У него вырывается нервный смешок, который Эмма много раз слышала сегодня за столом. Он встает, забирает белый коробок со стола и вытряхивает сигарету.

– Прости, Фиби. Ой, то есть Эмма. Прости! Или лучше Эммелин?

– Да, Эмма – это я. Мама назвала меня в честь Панкхёрст[12] – наверное, лелеяла какие-то тайные надежды. Но друзья зовут меня просто Эми.

Она чиркает зажигалкой и жестом предлагает закурить. Дани наклоняется к зажигалке, подставляет сигарету. От него пахнет лосьоном после бритья. «Уд». Эмма в таких вещах не ошибается.

– Есть.

Она убирает зажигалку. Их взгляды пересекаются.

– Рози говорит, ей даже трогать сигареты противно, зная, что они делают с легкими.

Эмма крепко затягивается, поднимает подбородок и выпускает струю дыма в свисающие почти до земли ивовые ветви.

– Среди моих пациентов курильщиков немного, так что мне проще делать вид, будто я вовсе не совершаю страшную глупость. К тому же мы живем в центре города – считай, выкуриваем по десять сигарет в день. Одной больше, одной меньше…

– Отстой.

– Угу.

На середине сигареты вкус дыма как будто меняется. Эмма представляет, как он обволакивает горло, оседает белой ватой на ворсинках бронхов, превращаясь в черную и оранжевую слизь. Ее легкие будут как кожа этого поросенка: блестящие, оранжевые, все в черных пятнах. Она решительно бросает недокуренную сигарету в траву и тушит подошвой новеньких туфель.

– Я вообще-то не курю. Купила в аэропорту. Подумала, так будет легче пережить этот день.

– И как, помогает?

– Не особо.

Эмма пожимает плечами и тянется к бокалу. Пусто. Она встает, оглядывает стол, обнаруживает початую бутылку красного. Наполняет бокал из-под шампанского почти до краев, выпивает в три больших глотка. Жадно хватает воздух.

Дани пристально наблюдает за ней.

– У меня нет проблем с алкоголем. Не путай меня с Фиби.

От его улыбки в ней вспыхивает раздражение. Она ищет, за что бы зацепиться, как бы стереть с его физиономии этот снисходительный взгляд.

– Скажите, молодой человек, долго вы собираетесь жить во грехе с моей младшей сестренкой?

– Недолго. Я планирую узаконить наши отношения.

Эмма склоняет голову набок.

– Даже так?

– Да, я уже говорил об этом с вашим отцом, когда мы… ну… когда… – Он кивает на свиную тушу, старательно отводя взгляд.

– Ты спрашивал у него разрешения?

– Да.

Она смеется.

– Что смешного?

– Звучит очень старомодно.

– Такой уж я есть.

– И ей придется перейти в твою веру?

Он недоуменно хмурится, медленно мигает.

– Я атеист.

Жаркая волна стыда поднимается в груди и окатывает Эмму до самой макушки. Она поспешно встает, чтобы нарушить неловкую паузу.

– Поздравляю! – Она обнимает Данияла. Тот не отвечает на объятие.

Эмма выпускает его, неловко смеется. Потом возвращается к столу, наливает себе еще вина, снова поворачивается к Дани и поднимает бокал.

– За вас с Рози!

Он улыбается, тянется к пиджаку на спинке соседнего стула и вынимает из внутреннего кармана обитую бархатом коробочку. Открывает крышку.

– Я жду подходящего момента. Учитывая, как она про вас говорит, думаю, она будет рада, если я сделаю предложение в присутствии ее семьи.

Колечко довольно красивое. Простенькое. С Эмминым не сравнить.

– Ей с тобой повезло.

– Надеюсь, она согласится.

Эмма рисует в воздухе большую галочку.

– И да, об этом знает твоя мама и Иэн. Но больше никто, так что…

Он прижимает палец к губам. Эмма кивает.

Дани улыбается и, взглянув на кольцо в последний раз, закрывает коробочку и прячет назад в карман.

– Что насчет тебя? Как впечатления?

– Я стараюсь не напиваться и держаться подальше от всех.

Она смотрит на часы. Щурится. Цифры расплываются перед глазами. Возможно, часть с «не напиваться» идет не так успешно, как ей хотелось бы.

– До конца дня осталось всего двадцать три минуты!

– Тебе, наверное, непросто.

– Непросто. Спасибо.

Она улыбается, и в какой-то момент начинает казаться, что они смотрят друг на друга слишком долго. Эмма отводит взгляд и кивает на поросенка.

– Ему досталось больше, чем мне. Бедолага.

На поросенке почти не осталось ни обгорелой кожи, ни мяса. Позвоночник и изогнутые дугой ребра белеют в темноте.

– Мы считаем себя такими продвинутыми, развитыми существами. Пользуемся айфонами, ездим на электромобилях… Но по сути мы точно такая же часть пищевой цепи, как любое животное.

– Но было вкусно.

– Я вегетарианец.

– Да это понятно.

Дани хмурится. От неловкости у нее вспыхивают щеки.

– В смысле, логично, что папа именно тебя заставил возиться с поросенком, зная, что ты не ешь мяса. Он вегетарианцев на дух не переносит. – Эмма смеется. – Я… Прости. Я такая пьяная. Сама не понимаю, что несу.

Он все еще не улыбается.

– Мы втроем тоже какое-то время были вегетарианками. На этом поле, – она машет рукой куда-то в темноту, куда не добивает свет гирлянды, – они раньше паслись. Свиньи. Здоровенные, шумные, вонючие свиньи и куча милых поросяток. Сотни. Насмотришься на них, и как-то сосисок уже не хочется.

– Даже не представляю, каково это – расти в подобном месте. – Дани оглядывается на дом, качает головой. – Такой простор! Вам очень повезло.

Она смотрит на дом. Освещенный изнутри, он напоминает кукольный домик, полный музыки и смеха.

– Я плохо помню детство. То есть, конечно, помню, как играла вон там, как ела кашу на кухне и все такое. Но многие воспоминания – они… Скажем так: нам и правда повезло. Но некоторым из нас повезло больше, чем другим.