Если печатная культура позволяла рыночной информации и коммерческим практикам преодолевать расстояния, отделяя их от человека и места, то государство создавало плоское, единообразное и однородное национальное (а позже и имперское) пространство, которое облегчало экономические операции между незнакомцами. Формирование национальной экономики было не менее важным для формирования государства, чем воображение и политизация национального сообщества, и достигалось оно путем создания новых стандартизированных форм денег и измерений{180}. Они позволяли перенести проблему доверия к тому, с кем вы торгуете, на подписываемые документы, которые позволяли вам торговать с теми, кого вы не знали.
Денежные отношения вряд ли были современным изобретением: некоторые обменные процессы осуществлялись с помощью денег на протяжении тысячелетий. Тем не менее деньги в своей современной форме, как выпускаемый государством стандартизированный и передаваемый токен, стоимость которого превышает внутреннюю ценность его материала, имеет удивительно недавнюю историю. В ранней современной Англии корона через Королевский монетный двор претендовала на монопольное право выпускать монеты королевства, стоимость которых гарантировалась их весом в серебре и золоте. Однако почти постоянная нехватка денег приводила к тому, что монеты не только изнашивались, но и постоянно подделывались, так что их весомая стоимость была значительно меньше номинала. Местные корпорации и торговцы выпускали свои собственные разменные токены как более надежные аналоги монеты королевства: в 1660-х годах в одном только Лондоне насчитывалось 3543 токена{181}. В этом хаотичном денежном узле распространялись кредитные отношения. Кредит на местные продажи и услуги неизменно реализовывался путем переговоров лицом к лицу, благодаря чему поддерживалась экономика взаимных обязательств{182}. В сделках между регионами или за границей, где перевозка монет была рискованной или нецелесообразной, использовались новые виды бумажных инструментов — векселя, различные виды банковских банкнот. Если не принимать во внимание горячие споры о морали экономики, основанной на кредитоспособности и бумажных деньгах, широко распространены опасения по поводу надежности этих бумажных инструментов, поскольку все они зависели от подписей, которые могли быть подделаны, и от лиц, подписавших их, которые могли быть ненадежными{183}.
После 1688 года государство стремилось восстановить уверенность и доверие к денежной экономике. Создание Банка Англии в 1694 году придало бумажным деньгам новую силу, благодаря кредитным нотам (выдаваемым тем, кто сдал на хранение слитки), которые были обеспечены запасами серебра и доходами от государственных займов. Утверждая, что для того, чтобы деньги стали надежной основой обмена, они должны соотноситься со своим весом, Дж. Локк и сэр Исаак Ньютон (в качестве начальника Королевского монетного двора) организовали Великую перечеканку 1969 года, чтобы вернуть всем серебряным монетам их внутреннюю стоимость. В 1697 году подделка была приравнена к тяжкому преступлению, а новые технологии чеканки монет и печати банкнот Банка Англии усложнили подделку. Наконец, с принятием Акта о союзе в 1707 году новая система была распространена на Шотландию, которой пришлось отказалась от собственной валюты.
Новый режим с трудом приживался. Он не распространился на многие отдаленные районы, такие как Шотландское нагорье и североамериканские колонии, где в обращении оставались жетоны из гвоздей, кожи и карт. Повторная чеканка монет также была непопулярна, вызвав беспорядки в Лондоне и Йоркшире и повсеместное уклонение от уплаты налога на окна (призванного компенсировать дефицит между стоимостью восстановленных и реставрированных монет) путем сокращения количества окон{184}. Спешка с выпуском новых монет привела к нехватке серебра, что вынудило Банк Англии приостановить денежные расчеты по своим банкнотам; к 1705 году векселя стали настолько распространены, что векселя на сумму менее 20 фунтов стерлингов стали законно передаваться как наличные{185}. Поддельные, а также иностранные монеты и жетоны торговцев продолжали циркулировать в больших количествах. По мере того как бумажные банкноты становились все более распространенными из-за нехватки серебряных монет, в прессе все чаще появлялись сообщения о случаях подделки{186}. И, наконец, нехватка наличных во время войн с революционной Францией привела к тому, что в 1793 году число провинциальных банков сократилось с 400 до всего лишь восьми. Четыре года спустя депозиты Банка Англии настолько истощились, что он приостановил выплаты наличными по своим банкнотам и впервые выпустил бумажную валюту в виде банкнот номиналом один и два фунта стерлингов. Подделка этих банкнот была настолько распространена, что в попытке восстановить доверие к ним и доверие к наличной экономике в целом банк начал масштабное уголовное расследование, которое в 1820 году привело к широко разрекламированному судебному преследованию более 400 фальшивомонетчиков{187}.
Вновь разгорелись дебаты о том, как восстановить доверие к денежной системе Великобритании. В то время как Банк Англии частично восстанавливал свои депозиты в слитках, Комитет по слиткам 1811 года обозначил новое обязательство привязать валюту исключительно к золоту (а не к биметаллическому стандарту, который был достаточен для Локка и Ньютона) после прекращения военных действий. Еще одна перечеканка последовала в 1816 году, хотя она вернула золотым монетам их надлежащий вес и внутреннюю стоимость, а также позволила выпускать медные и серебряные монеты меньшего номинала по их внешней номинальной стоимости. Это стало возможным благодаря новому Королевскому монетному двору Боултона, работающему на паровой тяге, который, обеспечив однородность этих монет, недостижимую прежними методами ручной чеканки, окончательно вывел фальшивомонетчиков из бизнеса и позволил объявить жетоны торговцев вне закона в 1812 году. К 1821 году, когда слитковые депозиты Банка Англии были полностью восстановлены, стоимость его банкнот привязали к золоту. Казалось, что безопасность, стабильность и доверие к единой денежной системе наконец установлены.
В действительности он оставался подверженным давлению с разных сторон. Реформаторы, такие как У. Коббетт, выступали против дефляции и безработицы, вызванных созданием золотого стандарта, и при каждом спаде призывали отказаться от него. Свободные торговцы, такие как Эттвуд и Кобден, также отвергали мысль, что золото является естественной и древней основой валюты, и мечтали о космополитической альтернативе, которая способствовала бы свободе торговли и передвижения{188}[35]. Данная идея была достаточно влиятельной, чтобы экономисты У. С. Джевонс и Р. Лоу (канцлер Гладстона в 1868–1873 годах) всерьез рассматривали различные схемы международной валютной стандартизации, обсуждение которых завершилось в 1865 году «Латинским союзом» Франции, Швейцарии, Италии и Бельгии, совместно использующих франк{189}[36]. Внутри страны денежная система также находилась в напряжении, которому требовалось решение. Серия банковских законов между 1826 и 1844 годами сократила число банков, которые могли выпускать банкноты, и обеспечила соответствие банкнот их депозитам в слитках. Хотя после 1855 года Банк Англии выпускал только печатные банкноты фиксированного номинала, 30 лет спустя они все еще конкурировали с банкнотами, выпущенными чуть менее чем 150 банками. Аналогичным образом, несмотря на серию перечеканок (в 1870,1889 и 1891 годах), золотые монеты продолжали изнашиваться — в 1890 году 45% золотых соверенов были «легкими»{190}.
Пожалуй, деньги окончательно обрели свою единую современную форму только после Первой мировой войны. Лишь в 1917 году все монеты были превращены в жетоны с легко сохраняемым номиналом, а еще через четыре года Банк Англии получил монополию на право выпуска банкнот. Это произошло не так поздно, как кажется. Соединенные Штаты Америки, потратившие несколько десятилетий после обретения независимости на создание собственной валюты и центрального банка, к 1830-м годам с трудом управляли хаотичной денежной системой, в которой насчитывалось 16 сотен местных банков, выпускавших банкноты, которые с более чем 30 тысячами разновидностей дизайна было так легко подделать, что треть всей валюты считалась фальшивой до создания национальных банкнот в 1866 году. Их дизайн и производство постепенно централизовались, что привело к созданию Федеральной резервной системы в 1913 году и стандартизации всех банкнот в 1929 году. В случае с Великобританией основные компоненты золотого стандарта и единой денежной системы были созданы к 1840-м годам, хотя для стабилизации этой системы потребовалось еще несколько десятилетий. Идея Локка и Ньютона о деньгах как о безличной и надежной единице обмена была наконец реализована, и в процессе этого денежная экономика была переделана для общества незнакомцев. Больше не нужно было доверять предъявителю банкноты или монеты, поскольку государство гарантировало универсальную ценность всех денег.
Учитывая, как сложно было обеспечить единую денежную систему в Великобритании, неудивительно, что попытки распространить ее на всю империю оказались безуспешными. После того как Великобритания перешла на золотой стандарт, в середине 1820-х годов был издан ряд имперских указов, направленных на закрепление фунта стерлингов в качестве трансколониальной валюты (в Австралии, Канаде, Капской колонии, Вест-Индии и, чуть позже, в Новой Зеландии). Во многих из этих колоний, как и в Индии, продолжало существовать причудливое разнообразие монет и жетонов. Местные специфические системы обмена обеспечивали существование сотен различных типов золотых, серебряных, медных, свинцовых и оловянных монет наряду с такими жетонами, как морские раковины (каури) и горький миндаль (бабам). Только в 1835 году Ост-Индская компания регламентировала производство и обращение монет (никакие другие монеты или жетоны не признавались) стандартного веса и привязала рупию исключительно к серебряному стандарту{191}. Хотя контроль над денежной системой был ужесточен в 1861 году, многие купцы продолжали полагаться на местные кредитные сети, векселя и простые бумаги, которые в итоге были признаны «Законом о оборотных инструментах» 1881 года. Индия присоединилась к золотому стандарту в 1898 году; падение цен на серебро в течение десятилетий снижало стоимость рупии, что ставило в невыгодное положение британский экспорт и, к возмущению националистов, увеличивало масштабы «Домашних пошлин» Индии. По иронии судьбы, только когда Великобритания окончательно отказалась от золотого стандарта в 1931 году, фунт стерлингов стал подлинной основой имперской валютной системы с созданием стерлинговой зоны. Но даже тогда видение Кобденом мира, в котором британская торговля свободно преодолевает расстояния и национальные границы без помех со стороны конкурирующих валютных систем, оставалось химерой{192}[37].
Создание стандартизированных мер и весов было не менее важно для становления национальной и имперской экономики как единого и нейтрального пространства для обмена между чужаками. Ранняя современная Европа заимствовала свою основную единицу веса — фунт — из Древнего Рима, но к XVI веку местные стандарты различались на 20%{193}. В Англии XVII века существовало не менее 64 официально утвержденных мер и весов — ничтожная доля от «десятков тысяч местных и региональных вариаций», полученных из часто эластичных стандартов (в 1685 году статут определил дюйм как длину трех круглых сухих ячменных косточек) и регулируемых несколькими конкурирующими юрисдикциями{194}. Хотя Акт о союзе попытался создать единый британский торговый стандарт и единицу налогообложения для таможни и акцизов, шотландские меры и веса продолжали использоваться на местном уровне еще как минимум столетие. Даже такой единый стандарт, как станнари (100 фунтов), имел множество применений: на оловянных рудниках Корнуолла он составлял 120 фунтов, а в торговле сахаром — 112 фунтов, за исключением Карибского бассейна, где это был «короткий» стограммовый вес, равный 100 фунтам. Разные эталоны одной и той же единицы измерения хранились даже в пределах нескольких миль друг от друга: так, в 1754 году эталон винного галлона, хранившийся в Казначействе, составлял 231 кубический дюйм, в то время как в Гилдхолле — 224{195}. Культура научных экспериментов, наблюдений и измерений, которую пропагандировало Королевское общество, повысила интерес к разработке более точных стандартов, которые можно было бы переносить через космос с помощью новых приборов и методик, но без особого эффекта.
Реформирование хаотичной системы с помощью централизованных стандартов, которые обеспечивались новыми инструментами, было делом длительным. Последовательность парламентских проверок в 1750, 1790, 1814, 1816 и 1820 годах завершилась принятием Акта об императорских весах и мерах 1824 года. Этот закон сократил количество единиц измерения до трех (ярд, фунт и галлон) и обеспечил единый стандарт, контролируемый новой инспекцией, полномочия которой неоднократно расширялись в 1835, 1847, 1855, 1858 и 1878 годах{196}. К 1878 году, когда Совет торговли получил исключительную юрисдикцию по регулированию весов, мер и монет, он контролировал инспекцию, уполномоченную входить в любое помещение или проверять оборудование любого человека, где бы он ни продавал товары. Государство снова создало единое национальное пространство обмена, в котором проблема доверия между незнакомцами была перенесена на стандартизированные инструменты и практики. Вместо того чтобы доверять продавцу, что он не обманет вас, вы доверяли тому, что его весы были проверены и откалиброваны по национальному стандарту.
Имперская система была разработана именно для этого, и хотя она была принята во всей Британской империи, к концу XIX века ее применение было неравномерным. В 1870 году Индия была вынуждена принять имперские весы и меры, но это мало повлияло на местные и региональные системы с их эластичными стандартами (часто основанными на частях тела людей и животных) вплоть до XX века. Однако имперская система обеспечила единые стандарты для трансколониальной торговли, которая процветала даже в условиях усиления международной защиты после 1870-х годов, а также для разработки сопоставимой торговой статистики по всей империи. Здесь она напрямую конкурировала с метрической системой, впервые принятой революционной Францией (хотя на мгновение от нее отказался Наполеон) и постепенно одобренной еще 46 странами к 1900 году, включая новые объединенные государства, такие как Германия и Италия. Хотя Великобритания отвергла призывы к международной стандартизации метрической системы с 1870-х годов, реалии международной торговли привели к тому, что метрическая система стала преподаваться в британских школах с 1891 года{197}. Тем не менее к 1920-м годам 22% населения мира использовали британскую имперскую систему, включая Соединенные Штаты, которые исследовали возможность освобождения от своей колониальной истории, приняв десятичную систему Джефферсона в 1790-х годах.
Формирование единой национальной и имперской экономики также стало возможным благодаря новым формам экономических знаний и расчетов. Пионером многих из них снова стало национальное государство, стремившееся измерить и понять ритмы экономики, чтобы сделать ее пригодной для управления. И снова истоки этого процесса лежат в далеком XVIII веке, между попытками У. Петти рассчитать национальный доход в 1690-х годах и статистическими диаграммами и графиками торговли У. Плейфера столетием позже. Эта работа была ограничена малой информативностью правительственных документов{198}[38]. Созданный в 1696 году Торговый совет собирал данные лишь от случая к случаю, реагируя на конкретные события или вопросы политики до конца XVIII века, когда он все еще оценивал стоимость импорта и экспорта по ценам 1696 года. Таким образом, хотя понятия национального дохода, торгового баланса и денежной массы существовали уже давно, в конце XIX века они были переформулированы, поскольку новые индексы цен, производства и занятости создали новые способы отображения национальной экономики[39]{199}. Когда в 1909 и 1911 годах безработица впервые стала статистической категорией (с введением биржи труда и национального страхования), это сопровождалось новым признанием того, что безработица — это не личный моральный провал, а экономическое явление, порожденное законами спроса и предложения труда. Аналогичным образом, после Первой мировой войны все более совершенные средства измерения производства привели к тому, что расчеты национального дохода стали проводиться на основе оценок национального продукта и расходов, а не на основе данных о богатстве через налоговые отчеты. Это позволило представить национальную экономику в статистических терминах «как самодостаточный «круговой поток» производства, доходов и расходов»{200}. Аргумент Митчелла, что имперский и глобальный характер британской экономики означал невозможность представить ее как управляемое национальное пространство до тех пор, пока экономический кризис 1929–1931 годов не спровоцировал «Общую теорию» Кейнса (1936), является наводящим на размышления, но излишне притянутым{201}. Понимание национальной экономики как абстрактного и единого пространства было продуктом конца XIX века и укрепилось во время Первой мировой войны.
После Первой мировой, бесконечных споров о стоимости войны и репарациях, а также роста инфляции и безработицы, производство экономической статистики ускорилось и все больше способствовало международным сравнениям[40]. Если к 1913 году данные о торговле существовали для 33 стран, то к 1920-м годам можно было составить статистическую карту торговли между 90 странами; аналогичным образом, индексы цен публиковались всего в двух странах в 1903 году, а к 1927 году их стало 30. Тем не менее, особенно в условиях глобальной экономической депрессии между войнами, и планов реконструкции, разработанных во время Второй мировой войны, встал вопрос о том, как создать международную стандартизированную статистику, чтобы эффективно анализировать относительные показатели национальных экономик. Новые международные организации, такие как Международная организация труда, Экономическая и социальная комиссия Организации Объединенных Наций, Международный валютный фонд (МВФ) и Организация европейского экономического сотрудничества, сыграли решающую роль в этом начинании. Так, только в 1952 году ООН стандартизировала расчет национального дохода как внутреннего валового продукта, что, несомненно, было вызвано тем фактом, что именно этот показатель определял взносы стран в ее финансирование. В 1939 году только десять стран публиковали данные о национальном доходе, а к 1955 году их число возросло до 78. Аналогичным образом МВФ в 1948 году создал стандартизированные показатели платежного баланса, хотя их можно было применять лишь к небольшому числу стран. Другие новые типы экономических данных и формы расчетов, такие как процентная доля мировой торговли и показатели производительности, также разработанные в 1940–1950-х годах, обеспечили новые возможности для международного развития и заставили национальные правительства отчитываться за относительные показатели своих экономик{202}.
С 1860-х годов представление об экономике как об абстрактном и однородном пространстве также во многом обязано зарождающейся экономической дисциплине, изучающей законы ее функционирования. Несмотря на более ранние обсуждения конкретных форм экономической деятельности, термин «политическая экономия» появился только в 1767 году. В начале XIX века кафедры политической экономии были созданы в Шотландии и Лондонском университетском колледже, в 1871 году экономика стала обязательным предметом на экзаменах для государственных служащих, а несколько лет спустя Уолтер Баджот заявил, что она является «здравым смыслом нации»{203}. Ведущие специалисты в области экономики, такие как Мальтус, Рикардо, Маккалох, Мартино и оба Миллса, представляли экономическую жизнь как неотделимую от более широких социальных и политических противостояний. Однако век, начавшийся с публикации работы Рикардо «Начало политической экономии и налогообложения» (1817), завершился выходом «Принципов экономической науки» А. Маршалла (1890). Отцы-основатели экономической науки — в отличие от политической экономии — У. Джевонс и Маршалл завещали дисциплине список вопросов, технических навыков и специальных терминов, которые распространялись через новые профессиональные форумы, такие как «Quarterly Journal of Economics» (1886) и «Economic Journal» (1890), а также Королевское экономическое общество (1890), и постепенно институционализировались в университетах в начале XX века. Новая академическая дисциплина настойчиво требовала разработки более совершенной национальной экономической статистики, чтобы ее знания и опыт могли быть лучше применены в управлении экономикой. Создание экономики как отдельной области экспертных знаний и ее статистическое отображение взаимно усиливали друг друга. К середине XX века идея экономики как абстрактной, автономной и единообразной области стала естественной частью порядка вещей{204}.