До 1750 года рынки существовали уже несколько столетий. Хотя большинство из них были привязаны к конкретным местам и оживлялись благодаря личным отношениям — каждый неизменно знал, с кем торгует, в кого вкладывает деньги, у кого занимает деньги или на кого работает, — межконтинентальная торговля между незнакомцами не была неизвестна и в эпоху раннего Нового времени. Поскольку транспортировка по морю или суше была медленной и дорогой, торговля в основном ограничивалась товарами с высокой стоимостью и небольшим весом, такими как шелк, специи или бриллианты. Диаспорные или кочевые купеческие группы, доверявшие своим родственникам, а также политическая и физическая инфраструктура, защищавшая и размещавшая торговцев на хорошо налаженных торговых путях, делали возможной такую межконтинентальную торговлю между чужаками. Местные правовые системы и трибуналы позволили разработать конвенции, которые помогали регулировать характер партнерства между членами семьи и коллегами-инвесторами, так же как обмен рыночной информацией и стимулами облегчал сделки между купцами и их удаленными партнерами. И все же, хотя и высказывается мнение, что «рождение безличного обмена» или «анонимного капитализма» произошло в эпоху позднего Средневековья, его масштабы оставались удивительно скромными по сравнению с XVIII и XIX веками{159}.
Межконтинентальная и межрегиональная торговля начала процветать в Великобритании в конце XVII века. Основным предметом экспорта на континент оставалась шерсть, но расширяющиеся имперские сети Великобритании через Атлантический мир и Азию позволили быстро увеличить количество новых импортируемых товаров (таких как сахар, табак и ситец), большая часть которых затем реэкспортировалась в Европу или, как в случае с рабами, экспортировалась из Африки непосредственно в Карибский бассейн и Америку{160}. Это стало возможным благодаря притоку серебряных слитков из Америки, а также расширению торговых сетей как акционерными обществами, получившими королевскую монополию на торговлю в определенном регионе, такими как Левантийская компания (1580), Ост-Индская компания (1599), Компания Гудзонова залива (1670), Королевская африканская компания (1672) и Компания Южного моря (1711), так и купцами. Именно купцы и компании разработали инновационные системы организации торговли на дальние расстояния и управления тем, что экономисты называют проблемой принципала и агента, то есть создания систем и стимулов, обеспечивающих, чтобы удаленные работники действовали в интересах своих работодателей.
До создания сетей дорог и каналов во второй половине XVIII века межрегиональная торговля в Великобритании ограничивалась такими товарами, как шерсть, уголь и зерно, которые можно было перевозить по прибрежным и внутренним речным сетям. По мере того как скорость транспортировки товаров увеличивалась, а затраты снижались, купцы смогли расширить географию своей торговли, что изменило принципы функционирования рынков. Возьмем торговлю зерном. Издавна было принято, что фермеры отвозили свой урожай на ближайший рынок, где местные мельники, розничные торговцы и жители могли осмотреть его перед покупкой. На местных рынках регулировалось, кто и когда может покупать зерно: сначала жители, затем мельники и, наконец, розничные торговцы и купцы, чтобы те, кто могли покупать в больших количествах, не вытесняли горожан с рынка. Во второй половине XVIII века, по мере снижения цен на перевозку зерна на большие расстояния и роста городского населения, фермеры и купцы стали доминировать на рынке, который превратился в рынок продавца. Вместо того чтобы везти все зерно на рынок, чтобы местные жители могли проверить его качество и количество, фермеры покупали небольшие образцы для проверки, зная, что этого достаточно для мельников и купцов, покупающих большие партии для продажи за пределами населенного пункта, где можно было получить лучшую цену. Это послужило катализатором новой денежной экономики: в отличие от продаж местным жителям, где оплата производилась натурой или наличными и жетонами, фермеры получали от купцов новые формы бумажных денег, которые сперва помещались в банки, затем одалживались другим в качестве кредита{161}.
Однако переход к рынкам, характеризующимся денежными обменами и торговлей на большие расстояния, не означал приход безличных форм обмена. Для тех, кто торговал товарами, акциями или финансовыми услугами в XVII и XVIII веках, рынок был не абстрактным пространством, а конкретным местом, где личные отношения, репутация и знания имели решающее значение. Построенная в конце XVI века в самом центре лондонского Сити, Королевская биржа стала тем местом, куда купцы приходили, чтобы принять участие в развивающихся межрегиональных и межконтинентальных торговых сетях Великобритании. К XVIII веку коммерческая жизнь биржи стала настолько перегруженной и разнообразной, что отдельные ее районы, а также прилегающие улицы стали ассоциироваться с торговлей определенными товарами или регионами. Купцы должны были знать, кто и где торгует. Для получения доступа к этим запутанным цепочкам знаний купец должен был обладать безупречной репутацией. Если он считался заслуживающим доверия — то есть его коммерческая информация была точной и полезной, качество товаров гарантированным, а займ надежным, — открывались двери к людям, информации и займам, необходимым для торговли. Несмотря на появление руководств, призванных разъяснить правила и практику обмена, он по-прежнему строился на основе сугубо личных репутаций, потоков информации и отношений «лицом к лицу»{162}.
To же самое можно сказать и о зарождающемся фондовом рынке Лондона. До 1688 года торговля акциями всех 15 акционерных обществ была нечастой и велась между между частными лицами в индивидуальном порядке без привлечения брокеров. После этого масштабы бирж увеличились, и к 1695 году число акционерных обществ возросло до 150, поскольку новые крупные отечественные предприятия, такие как банки и водоканалы, требовали больших запасов капитала{163}. Хотя зарождающаяся финансовая пресса начала публиковать списки цен на акции, они выходили так редко, что инвесторы и брокеры полагались на местную культуру разговоров для получения своевременной и точной информации для повседневной торговли{164}. Посетители кофеен лондонского Сити и прогуливающиеся по густой сети переулков и улиц горожане были важнейшими распространителями устных сведений об акциях, ценах и более общих знаний о товарах и ценных бумагах. Однако беспорядочное смешение городских незнакомцев, оказавшихся там, усиливало беспокойство по поводу того, кому можно доверять, и стимулировало попытки выделить фондовый рынок как особое место, доступ к которому можно было регулировать. В 1761 году группа брокеров арендовала кофейню Джонатана на три часа в день и потребовала ежегодную подписку в обмен на членство и доступ на рынок. К 1772 году на Свитингс-аллее был создан специально построенный фондовый рынок, открытый для всех за ежедневную плату, но он не смог обеспечить монополию на всю торговлю (центральное место в торговле ценными бумагами по-прежнему занимала Ротонда Банка Англии). Окончательный переход к закрытому рынку произошел в 1801 году, когда брокеров обязали оплачивать ежегодную подписку в размере 10 гиней и соблюдать правила и нормы, установленные руководящим органом, проверяющим новых членов и клерков на благонадежность[30]. Превращение фондового рынка в клуб, членами которого становились только те, чья репутация уже была обеспечена, решало проблему ведения бизнеса с незнакомцами. Конечно, Д. Мокир прав в том, что в 1800 году рынки капитала «все еще основывались на личных отношениях и репутации», но они уже начали формализовываться и систематизироваться{165}.
Любопытно, что фондовый рынок с ориентированностью преимущественно на личные взаимоотношения рос вместе с расширением формы компании — акционерного общества, которое больше всего ассоциировалось с новым типом безличного обмена. Хотя после 1688 года парламент предоставлял акционерным обществам корпоративный статус только в том случае, если считалось, что это отвечает общественным интересам, этот процесс был настолько обременительным и дорогостоящим, что появился новый тип некорпорированных акционерных обществ, действовавших фактически как многочисленные товарищества. Именно на них возложили ответственность за крах «пузыря Южного моря», и в 1720 году они были объявлены вне закона. В течение следующего столетия акционерные общества продолжали критиковать за поощрение спекулятивных ажиотажей, монополизацию торговли и неспособность обеспечить ответственность директоров за убытки или ответственность перед акционерами в случае банкротства. Когда отмена «Закона о пузырях» в 1825 году вызвала новые волны спекулятивных бумов и спадов, подпитываемых мошенническими акциями, «Закон о компаниях» 1844 года был направлен на защиту инвесторов путем ограничения ответственности компаний в обмен на новые стандарты отчетности. Очевидный триумф давно отвергнутой формы акционерного общества не был встречен всеобщим одобрением. Многие по-прежнему считали, что они разрушат коммерческий мир, который держался на личных узах доверия и ответственности, характерных для партнерства. Как сетовала газета «The Times», это положило начало обществу,
в котором дружба, способности, знания, образование, характер, кредитоспособность, даже денежные достоинства в значительной степени игнорируются; а деньги, простое количество и стоимость акций на имя каждого являются единственными узами связи между собственниками{166}.
«Закон о компаниях» попытался заменить эти личные формы отчетности формальными структурами, которые сделали публичные компании понятными для потенциальных инвесторов и акционеров, но эта нормативная база была отменена в 1855 году, и, несмотря на дальнейшие изменения в законодательстве о компаниях в 1867 и 1890 годах, только в 1900 году они вновь стали обязаны публиковать аудированную отчетность. Несомненно, это было обусловлено расширением круга акционеров (в социальном и географическом плане), а также увеличением размера и сложности публичных компаний, число которых к 1901 году достигло шести тысяч. Тем не менее это была лишь малая часть всех британских предприятий: в 1885 году 95% из них по-прежнему составляли частные партнерства. Сетования «The Times» на наступление безличного, анонимного капитализма в 1844 году оказались несколько преждевременными{167}.
Управление частными компаниями также оставалось в значительной степени персонифицированным. Текстильные фабрики и машиностроительные заводы боролись с организационными проблемами крупных, сложных или географически разбросанных предприятий с конца XVIII века. Такие работодатели-новаторы, как Веджвуд, Боултон и Уатт, разработали новые системы централизованного производства, новое разделение труда и структуры заработной платы, новые временные рамки для рабочих, новые формы учета затрат и новые стандартизированные формы производства, обеспечивающие контроль качества — все это можно было переносить на расстояние и между различными заводами. Хотя эти методы прославлялись в печати начиная с 1830-х годов, в подавляющем большинстве компаний по-прежнему доминировал владелец-собственник, который предпочитал личные, а не системные формы управления{168}. Идеи характера и обучение на основе опыта работы были центральными в личном искусстве управления. Владельцы-собственники часто доверяли людям, а не системам, назначая членов своей семьи управляющими различных заводов, иногда поручая им исполнять обязанности совместно с проверенным бригадиром или местным работником. Историки бизнеса в целом согласны с тем, что до начала XX века в Великобритании наблюдалось поразительное отсутствие инноваций в стилях управления и организации бизнеса. Такие предприятия, как железные дороги, которые были географически удалены и имели высокий уровень капиталовложений со стороны тех, кто не был заинтересован в управлении бизнесом, все же систематизировали управление с помощью новых видов контроля затрат и цен, делегирования ответственности местным и региональным подразделениям и частой передачи информации вверх и вниз по системе. Немецкие подходы к менеджменту как к науке появились в Великобритании только после того, как мания слияний конца XIX – начала XX века резко увеличила размеры многих компаний. Несмотря на огромные масштабы производства вооружений, координируемого Министерством боеприпасов во время Первой мировой войны, и появление новых корпоративных гигантов, таких как Imperial Chemical Industries (ICI) (1926) и Unilever (1930), стоит вспомнить, что еще в 1898 году на среднем предприятии работало всего 30 человек, а к 1907 году только 100 фирм имели в своем штате три тысячи рабочих, что составляло всего 5% от общего числа работников{169}. Когда малые частные предприятия оставались нормой, неудивительно, что управление компаниями оставалось сугубо личным.
Таким образом, личные отношения не просто были ключевым компонентом экономической жизни на протяжении всего XIX века; они часто формализовались, чтобы учесть новые условия жизни, работы и ведения бизнеса в обществе незнакомцев. Как отмечает Д. Мокир, характер экономики серьезно изменился между 1700 и 1850 годами:
Люди не только покупали хлеб насущный, одежду и дома, но и продавали свой труд и инвестировали свои сбережения через рынки, во всех аспектах экономической жизни имея дело с незнакомцами{170}.
Этому способствовало множество компонентов, но, как и в случае с трансформацией государства и гражданского общества, важнейшую роль сыграли печатная культура и новые системы коммуникации. Они — от написания писем до систем бухгалтерского учета и делопроизводства, печатных новостей и справочников, телеграфа и телефона — абстрагировали экономические знания от места и человека, распространяя их на все большие расстояния со все большей скоростью, что позволяло заключать сделки между незнакомыми людьми, которые никогда не встретятся.
Нигде это не было так очевидно, как на финансовых рынках. В XVII веке ведущие торговые города Европы — Амстердам, Антверпен, Гамбург и Лондон — публиковали, иногда на нескольких языках, векселя (списки товаров, импортируемых в их порты), ценовые сводки (цены на товары), морские сводки (корабли и их грузы){171}, в Лондоне первый вексель был опубликован в 1619 году, но когда в 1695 году государство прекратило лицензировать эту информацию, в кофейнях, связанных с морским бизнесом и торговлей акциями и ценными бумагами, начался расцвет новых изданий. За «Lloyd’s News» (1696) быстро последовал «The Course of Exchange and Other Things» Гаррауэя (1697). Публикуемые один или два раза в неделю (и доставляемые по подписке вручную или по почте), эти новостные листы с ценами и грузами предназначались не для завсегдатаев городских кофеен, участвующих в ежедневной торговле, а для тех, кто хотел быть в курсе событий за границей, включая североамериканские колонии[31]. Провинциальные порты и биржи породили собственные прайс-листы и коносаменты: Бристоль — с 1740-х годов, Ливерпуль — с 1760-х, и они постепенно стали включаться в местные газеты наряду с более общими «замечаниями о торговле»{172}. Кроме того, в большом количестве публиковались руководства и пособия, в частности, по такому наболевшему вопросу, как расчет процентных ставок, для начинающих бизнесменов, которые хотели разобраться в непрозрачных условностях коммерческого и финансового мира Лондона{173}. Несмотря на все более широкое распространение печатных коммерческих и финансовых новостей в XVIII веке, скорость их распространения означала, что они оставались способом информирования удаленных читателей о тенденциях рынка. Торговля по-прежнему требовала встреч людей на реальных рынках.
Только в XIX веке печатная культура по-настоящему отделила знания от личных отношений и физического места на рынке. В 1820-х годах газета «Morning Chronicle» первой начала регулярно публиковать «Городские сводки», а за ней последовал выпуск газеты «Times» «Деньги, рынок и городские новости», который стал авторитетным источником, во многом благодаря личной репутации финансового редактора Т. Алсангера. Наряду с этими отчетами в ежедневной прессе появлялось все больше специализированных журналов, часто недолговечных, ориентированных на конкретные рынки, таких как «Circular to Bankers» (1828) или «Estates Gazette» (1858){174}. По мере того как коммерческая и финансовая журналистика переходила от печати списков информации к описанию рыночной деятельности, она не просто распространяла информацию, а упорядочивала и интерпретировала ее. Это хорошо иллюстрирует журнал «The Economist». Основанный в 1843 году как орган «Лиги по борьбе с хлебными законами», журнал впервые представил вид с высоты птичьего полета всей рыночной деятельности, которую он понимал как единую область — «экономику». При тираже менее 4500 экземпляров в 1847 году успех и престиж издания «The Economist» зависели не от его популярности, а от точности информации и проницательности анализа. И тем и другим журнал во многом был обязан репутации своего многолетнего редактора У. Баджота, который унаследовал эту должность в 1860 году после смерти своего тестя, основателя журнала. Баджот использовал свою репутацию и личные связи в Сити, чтобы получить знания о рынке, а затем оформить их в печатном виде. Под его редакцией «The Economist» разработал индексы цен, которые отслеживали процентные изменения в объеме и стоимости, что позволило выявить торговые циклы начиная с 1870-х годов{175}.
Разработав новые способы понимания рынков, финансовая журналистика не просто дала людям возможность участвовать в них, но и сделала эти рынки естественной частью порядка вещей. По мере того как в конце XIX века неуклонно росло число публично размещающих акции компаний и индивидуальных инвесторов, новые издания стремились придать смысл все более сложному миру финансов для бизнесменов и инвесторов[32]. Наряду с еженедельными и ежедневными газетами появилось множество руководств, которые стремились рационализировать поведение рынка, объяснить спекулятивные паники и крахи и даже научить читать денежные статьи[33]{176}. Практические советы по инвестированию денег Ф. Плейфорда стали основой этого процесса. Впервые опубликованные в 1855 году, они вышли вторым изданием в 1856 году, были переизданы в 1865 году, а затем обновлены и переизданы в 1882 году его сыном У. М. Плейфордом под названием «Советы инвесторам» в области, которая на тот момент была уже переполнена похожими материалами. Появившаяся «сокровищница руководств» не просто приручила рынок, представив его как познаваемый — советы из появившейся литературы создали расчетливого умного субъекта: инвестора, рационально постигающего рынок и фиксирующего экономические тенденции и закономерности, чтобы извлечь из них прибыль[34]{177}. Финансовая журналистика, таким образом, отделила реальные знания от личных отношений внутри рынка, одновременно формируя общее понимание рынка как рациональной системы, которой могут овладеть расчетливые инвесторы.
Печатная культура также изменила организацию бизнеса и управления, хотя и в достаточно медленном темпе. Хотя письма и ведение книг с двойной записью уже давно были характерны для европейских счетных домов, с конца XVII века британские акционерные компании разработали новые механизмы управления зарубежными агентами. Столкнувшись с проблемой управления своими агентами в Бенгальском заливе, когда для завершения цикла торговли и отчетности требовалось почти два года, Ост-Индская компания обратилась к стандартным формам учета и отчетности, чтобы обеспечить подотчетность деятельности каждого агента и «фабрики» перед директорами компании в Лондоне{178}. Аналогичным образом, в Карибском бассейне и американских колониях владельцы плантаций, особенно заочные, разработали системы учета для отслеживания производительности и стоимости своих рабов. К концу XVIII века системы отчетности по единицам производства и продаж, расходам на заработную плату, а также инвентаризации и бухгалтерского учета использовались некоторыми крупными производственными компаниями в Великобритании. Д. Уатт даже изобрел копировальный пресс для создания стандартных форм отчетности для своего бизнеса. И все же в условиях, когда у клерков или агентов не было ни времени, ни опыта для внедрения новых систем, в практике управления продолжали преобладать специальные методы, характерные для конкретного человека и места. Только после того, как в 1880-х годах масштабы и сложность компаний возросли, а закон все чаще требовал публикации отчетности для акционерных обществ, стали появляться публикации об управлении и бухгалтерском учете. В этих текстах неизменно приводились образцы форм и таблиц для использования в производственном процессе. В XIX веке были разработаны новые офисные системы и технологии, которые способствовали более четкому подходу к управлению: вертикальная картотека заменила переплетенные тома счетов и корреспонденции, пишущая машинка и копирование заменили письмо, а телефон позволил ускорить междугороднюю связь между филиалами и заводами{179}. Идея о том, что коммерческая жизнь может быть организована на основе стандартизированных практик, которые можно переносить из одного места в другое, возможно, впервые появилась в конце XVII и XVIII веков, но только в XIX веке она получила более широкое распространение и была принята благодаря печати.