Та же диалектика проявилась и при реформировании британской избирательной системы, которая вполне приспособилась к обществу чужаков. Вместо отдельных избирательных квалификаций каждого избирательного округа и понимания голоса как корпоративной ответственности был создан новый, единый для всей страны набор квалификаций и индивидуальный избирательный субъект. Это вызвало необычайное оживление у тех, кто считал, что должны быть представлены именно сообщества, а не отдельные люди, поскольку вопрос заключался в том, должны ли избирательные права осуществляться тайно и анонимно или избиратели должны нести личную ответственность перед своими местными сообществами.
Избирательная система Великобритании развивалась постепенно с XIII века. Многие избирательные округа, как и их деление на сельские графства и городские боро, были буквально средневековыми. В 1831 году более половины районов (125 из 202) были наделены избирательными правами Эдуардом I, а 40-шиллинговый ценз для избирателей графств был установлен в 1430 году. Эти древние представительные механизмы приобрели новое значение в XVII веке, когда парламент занял центральное место в структуре правительства, а рост стоимости недвижимости увеличил электорат до 300 тысяч человек (6,6% населения) к 1660 году. Однако выборы в XVII веке носили запутанный и экспериментальный характер: существовала неопределенность в отношении того, кто мог голосовать, голоса отдавались множеством способов, а сами выборы не выигрывались простым большинством голосов. Учитывая, что до 1642 года почти ни в одном избирательном округе не проводились выборы (в 1614 году, например, только в 14 из 240 округов были выборы), это вряд ли удивительно. Процессы отбора, в ходе которых местные аристократы выбирали кандидатов, которые затем возвращались без поддержки, значительно преобладали над процессами выборов{144}. Несмотря на то что бесконкурсные выборы по-прежнему превышали конкурсные в соотношении 2:1, поскольку электорат в Англии и Уэльсе почти удвоился в размере с 240 000 до 439 200 человек в период с 1689 по 1831 год (хотя рост населения опережал его, и в процентном отношении к взрослым мужчинам он сократился), избирательный процесс был кодифицирован вокруг представительства интересов и сообществ[24]{145}. Это было очевидно по ряду различных квалификаций для участия в голосовании, а также по практике, которая окружала процесс подачи, голосования и подсчета голосов — и все это стало мишенью для реформаторов в XIX веке.
В переформированной избирательной системе существовало множество избирательных цензов, которые отражали разнообразную и несколько пластичную концепцию представительства. В сельских графствах голосовать могли все, у кого была свободная собственность стоимостью 40 шиллингов в год, но в городских районах могли голосовать разные категории граждан: члены корпорации (выбранные или избранные), снимающие определенную недвижимость жители, выплачивающие налог на бедность горожане или фримены (по праву наследования или в качестве дара корпорации). Хотя эти квалификации давали право голоса разным типам (по социальной шкале) и разному количеству избирателей, все они стремились представлять город через определенные сообщества людей — олдерменов, фрименов, собственников или жителей. При всем своем разнообразии переформированная система имела общую концепцию, согласно которой политический субъект, который она представляла, был корпоративным и общинным{146}.
Это в значительной степени проявлялось при проведении выборов. От кандидатов обычно ожидали, что они будут заботиться об избирателях, «угощая» общество — устраивая пышные развлечения, делая благотворительные пожертвования или нанимая работников для «кампании». То, что позже было названо «коррупционной практикой», многие считали естественными и законными способами, с помощью которых кандидаты демонстрировали свою приверженность и поддержку обществу, которое они стремились представлять. Действительно, именно сообщество в целом, а не только избиратели, опрашивалось, чтобы выяснить, достаточно ли у кандидатов поддержки для участия в конкурсе. Как только конкурс был объявлен на открытой для всего общества церемонии выдвижения кандидатов, недели предвыборной кампании уступали место дням голосования. Предвыборные кампании были бурными, полными речей, шумных шествий, ужинов и бесконечного потока предвыборной литературы, расклеенной на каждом доступном участке. Конкурирующие кандидаты прилагали огромные усилия, чтобы привлечь избирателей (или помешать оппозиции сделать это), и хотя избиратели, конечно, были готовы продать свои голоса тому, кто больше заплатит, они делали это в рамках культурной экономики, в которой их признавали продавцами, а не покупателями. Все голоса должны быть сначала поданы, а затем публично объявлены с общей трибуны, под которой собирались те, кто не имел права голоса, чтобы выразить свое одобрение или неодобрение. Многие считали, что избиратели доверяют свои голоса некой более широкой группе — их местным общинам, профессиям, партиям или семьям, — которую они должны были фактически представлять. Это подтверждалось публикацией опросных листов, в которых тщательно фиксировалось, кто за кого голосовал, чтобы выборщики могли нести ответственность за то, как они воспользовались своим общественным доверием.
Закон о реформе 1832 года положил начало процессу, который медленно, но решительно изменил избирательную систему Великобритании. Закон не привел к резкому увеличению численности электората по всему Соединенному Королевству: он вырос с 516 000 до 813 000 человек (или с 5 до 7% населения); однако первоначальный рост не был залогом дальнейшего последующего увеличения численности, поскольку те, кто имели право на участие в выборах по старой системе, переходили на новую до своей смерти. Тем не менее он заложил новую концепцию представительства, которая нашла отражение в единообразии и регулярности системы. Закон стремился учесть мобильное и растущее население страны, перераспределяя места с менее населенного юга (где такие печально известные города, как Далвич и Олд-Сарум, фактически исчезли, оставив десяток или около того избирателей для того, чтобы избрать двух членов парламента) на север (где быстро растущие центры, такие как Манчестер, Бирмингем и Лидс, например, не имели своих членов парламента). Хотя использование одномандатных округов позволило устранить огромные различия в численности избирателей, все равно оставались 35 округов, в которых проживало менее 35 избирателей, в то время как в Ливерпуле их было 11 тысяч. Это не было попыткой уравнять соотношение избирателей и членов парламента, чтобы каждый претендовал на одинаковую представительную власть. Напротив, закон стремился представлять нации, сообщества и интересы. Таким образом, Шотландия и Ирландия получили больше членов парламента, а 65 новых мест для городских округов были компенсированы 65 новыми местами в графствах, чтобы защитить интересы аристократов.
Акт о реформе также закрепил новый тип политического субъекта, связанный со стандартизированными избирательными правами. Во-первых, в отличие от законов 1818,1819 и 1831 годов, которые разрешали женщинам голосовать на выборах в приходы, этот закон впервые определил, что избирателями могут быть «только лица мужского пола» — прецедент, которому последовали «Закон о бедных» 1834 года и реформа местного управления 1835 года. Во-вторых, были установлены новые единые ограничения по срокам проживания (год для парламентского избирательного права, два с половиной года для муниципального), а те, кто получал пособие по бедности за два с половиной года до выборов, лишались права голоса. В-третьих, единый унифицированный стандарт — 10 фунтов стерлингов для домохозяев — заменял собой различные франшизы боро нереформированной системы[25]. На муниципальном уровне, где существовало такое же обилие представительных систем, «Закон о муниципальной реформе» 1835 года закрепил право голоса за всеми плательщиками мужского пола, проживающими в городе в течение трех лет, — этот стандарт был введен для 178 существующих корпораций и принят еще двумя городами (обычно быстро растущими и индустриализирующимися). Стандартизация франшиз заменила традиционные местные определения того, кто и почему должен быть представлен, национальной нормой. Появился новый тип политического субъекта — мужчины, обладающие правом голоса в силу своей собственности, которая, как считалось, наделяла их независимостью мышления, чтобы голосовать как личности.
Избирательный процесс был перестроен вокруг нового политического субъекта. Создание реестра избирателей в 1832 году обеспечило проверку права избирателей голосовать в суде до выборов, а не на избирательных участках во время них. Приходской надзиратель составлял списки плательщиков, которые затем сводились воедино и публиковались избирательным комиссаром округа, а любые возражения рассматривались в суде адвокатами. Сам процесс голосования также претерпел изменения. Продолжительность времени голосования была сокращена до 16 часов в течение двух дней (в 1828 году она была сокращена до восьми дней). Поскольку на каждые 600 избирателей теперь нужно было строить трибуну, она также перестала быть местом, где вся община могла собраться и призвать избирателей к ответу за свои голоса. Действительно, все больше усилий прилагалось к тому, чтобы оградить избирателей от «неправомерного влияния», которое стало определяться как «коррупция». По сути, любое влияние было неправомерным, поскольку избиратели теперь должны были голосовать в соответствии со своим собственным мнением и совестью. Различные законопроекты по борьбе с коррупцией были выдвинуты и не приняты в парламенте (1806,1814, 1818, 1832, 1841, 1842), но они помогли кодифицировать и определить «коррупционные практики», объявленные вне закона в 1854 году: голосование было сокращено до одного дня, расходы на выборы были официально проверены, и введены штрафы за подкуп, угощение и запугивание. Эти меры расширились в 1883 году, когда фактически был запрещен наем работников на выборах и введены ограничения на расходы на выборы и более суровые наказания (включая тюремное заключение и лишение права участвовать в выборах или занимать государственные должности в течение семи лет). В течение жизни одного поколения новое понимание коррупции изменило практику выборов и оградило избирателей как индивидуумов от форм «неправомерного влияния», которые раньше считались естественными и уместными{147}. Это ознаменовало решительный сдвиг от избирательного процесса, основанного на местных и общинных отношениях личной ответственности, к процессу, более подходящему для анонимного общества незнакомцев.
Нигде это не было так очевидно, как при введении тайного голосования. «Закон о бедных» и «Закон о муниципальной реформе» положили начало эксперименту с различными видами тайного голосования. Избирательные бюллетени, отличавшиеся по дизайну, раздавались избирателям на дому, затем их возвращали заполненными лично или по почте, а через два дня бюллетени забирали платные агенты. Речь шла о конфиденциальности, а не о тайне. Впервые тайное голосование было введено на выборах в школьные советы в 1870 году, а в 1872 году — на муниципальных и парламентских выборах[26]{148}. По австралийской модели, применявшейся с 1856 года, были построены новые частные избирательные кабины, которые гарантировали как тайну голосования, так и (в итоге) анонимность избирателя. Акт голосования был окружен новой святостью и приличием. На избирательных участках — через каждые четыре мили по одной кабинке на каждые 150 избирателей — содержались четкие инструкции о том, что избиратели должны хранить свой голос в тайне и уходить сразу же после голосования, а любой, кто будет замечен во «вмешательстве» в работу избирателей, должен быть немедленно удален. Несмотря на протесты, что это слишком не по-мужски и не по-английски, закон был принят на первые восемь лет и впоследствии ежегодно продлевался. На выборах 1880 года около 35 тысяч избирателей объявили себя неграмотными, и их бюллетени были помечены клерком (тем самым была нарушена тайна голосования), но в целом проблем на начальных этапах оказалось на удивление мало, и в 1918 году тайное голосование стало постоянным. Тайное голосование, которое долгое время считалось «предательством» электоральной культуры, было окончательно натурализовано.
Тем не менее, новая концепция избирателя как анонимного политического субъекта, все еще нарушалась незримым присутствием корпоративного этоса и личных отношений как пережитков старой политической системы. Не искореняя политику влияния, тайное голосование стремилось «сохранить ее в приемлемой и легитимной форме»{149}. Конечно, владельцы фабрик в небольших городах, как и домовладельцы сельских поместий, продолжали водить своих голосующих работников на выборы и устраивать для них вечеринки, пикники, праздники и фестивали. В XX веке аристократические семьи, такие как Дерби в Ланкашире, продолжали выступать в качестве покровителей избирательных округов, распределяя щедрость таким образом, чтобы закрепить свое влияние — предоставляя здание здесь, парк там. Тем не менее после 1872 года всего 20–30% мест можно было назвать неоспоримыми, и только после 1918 года избирательные округа были юридически обязаны проводить независимые конкурсы. Незначительные проявления политики влияния продолжались на рубеже действия нового антикоррупционного законодательства. Повышение авторитета партийных агентов после 1883 года в значительной степени зависело от их знаний избирательного законодательства и понимания, как его можно обойти. Лишенные возможности «нанимать» партийных работников, избирательные округа приобретали все большее значение: потенциальные кандидаты могли делать пожертвования в местные благотворительные организации и поддерживать местные мероприятия, в то время как действующие члены могли делать это в любое время вне избирательных кампаний. До Первой мировой войны, по некоторым данным, существовало до 28 избирательных округов, где старые порядки с трудом уступали место новым. В основном они располагались в небольших южных районах, известных своей коррумпированностью. Даже в 1950-х годах местный кандидат от тори заходил в паб моего деда в Сассексе и покупал пару рюмок для собравшейся публики. Ни тайное голосование, ни «Закон о коррупции» не искоренили политику влияния. Избирательная культура, которая стремилась сбалансировать влияние и интересы корпораций, влилась в реформированную систему, призванную изолировать и индивидуализировать избирателей.
То, что этот корпоративный дух не был просто пережитком нереформированной системы, стало еще очевиднее, когда Акт о перераспределении 1885 года не ввел одномандатные округа (были сохранены 24 двухмандатных округа). Этот закон не удовлетворил требования тех, кто выступал за пропорциональное представительство или равные избирательные округа, чтобы обеспечить эквивалентный вес и ценность каждого голоса. Не удовлетворил он и тех, кто противился разрушению двухмандатных округов, представлявших значимые исторические сообщества. За пределами крупных городов, которые были достаточно произвольно разделены на ряд примерно пропорциональных подразделений, преобладала корпоративная модель представительства конкретных сообществ — отсюда и все еще заметные различия в размерах одномандатных и двухмандатных округов. Эта корпоративная модель представительства, подкрепленная общинными социальными теориями Г. Мэна и идеалистов в 1870–1880-х годах, была вновь закреплена «Законом о народном представительстве» 1918 года{150}. Закон, который ввел всеобщее избирательное право для мужчин и право голоса для женщин старше 30 лет, сохранил десять двухмандатных избирательных округов и достаточно серьезно отличающиеся по размеру одномандатные избирательные округа, чтобы отразить их историческую целостность как сообществ[27]. Он также сохранил и расширил некоторые формы множественного голосования в виде предпринимательских и университетских избирательных округов. Так, университетский избирательный округ, который позволял выпускникам расширяющегося списка университетов избирать своих членов и одновременно голосовать в своих «домашних» округах, расширился, поскольку 21 университет получил 15 мест, а голосование было распространено на всех выпускников (а не только на тех, кто имеет степень магистра искусств). Даже появление всеобщего мужского избирательного права было сбалансировано привилегиями корпоративных интересов, обусловленных собственностью и образованием{151}.
Восстановление корпоративной или общинной модели представительства было очевидно и в позднеколониальных обществах. В Индии представительная система, осторожно введенная в 1909 году и получившая дальнейшее развитие в 1919 и 1935 годах (к тому времени электорат вырос до 30 миллионов человек, что составляет шестую часть взрослого мужского населения), была построена на представлении религиозных, кастовых и племенных общин, которые, по мнению британцев, структурировали индийское общество путем создания отдельных избирательных округов с резервированием мест. Это позволило сбалансировать интересы этих общин с влиянием княжеских правителей и представителей, назначаемых имперскими чиновниками, что также подорвало единство националистов, выступающих за дальнейшие реформы или независимость{152}. В 1920-х и 1930-х годах эта модель была перенесена в Кению, где были созданы отдельные избирательные округа и представительные системы для белых поселенцев, арабов, индийцев и ограниченного числа африканцев. Только для индийцев существовало пять отдельных избирательных округов! Очень похожий подход был применен к системам общинного представительства, структурированным по племенам и регионам, которые были воплощены в различных конституциях Британской Нигерии с 1921 по 1957 год, где, как и в Индии, сохранялось место для представителей, «выбранных» губернатором, вождями и местными властями.
Важно отметить, что поздние колониальные избирательные системы также опирались на новые индивидуализированные формы британской электоральной культуры. Д. Гилмартин рассказал о том, как с 1919 года индийское избирательное законодательство, основанное на аналогичных различиях между естественным и неправомерным влиянием на отдельных избирателей, включало положение о тайном голосовании и заимствовало термины (а также название) законодательства о коррупции 1883 года. Цель заключалась в том, чтобы избиратели голосовали как частные лица, защищенные от неправомерного влияния взяточничества и коррупции, но делали это как представители конкретных сообществ. Для достижения этой цели в провинциях была принята одна из двух систем голосования, обе из которых нарушали тайну голосования: одна позволяла клеркам помогать голосовать тем, кто объявил себя неграмотным, другая использовала урны для голосования с цветовой маркировкой для каждого кандидата. Хотя эти системы были позже приняты по всей поздней колониальной империи — первая в Нигерии, Уганде, Кении, Британской Гвиане, Занзибаре и Судане, вторая — в Танганьике и на Золотом побережье, — ни одна из них, как оказалось, не позволяет успешно индивидуализировать избирателя. Британские чиновники в Танганьике в конце 1950-х годов были разочарованы тем, что их попытки модернизировать представительную систему страны с помощью тайного голосования не смогли искоренить корпоративную лояльность электората{153}. Однако, как мы уже видели, напряжение между общинной и индивидуализированной формами политического субъекта не было колониальным изобретением; оно исходило непосредственно из британской модели, даже если она была подкреплена особой колониальной социологией.
Сегодня западные лидеры часто говорят о том, что только те, кто практикует определенную модель демократии, могут претендовать на звание современного человека. Однако, как показывает мое повествование о развитии британского гражданского общества и избирательной системы, демократия на Западе возникла в культурно и исторически специфических условиях, и, к сожалению, этот факт был предан забвению[28]{154}. Вместо истории героических либеральных реформаторов или идеологического соревнования между различными теориями политического представительства я попытался показать, как политика ассоциации и представительства была переделана таким образом, чтобы позволить ее агентам действовать в обществе чужаков и расширяющемся имперском государстве. Это не каузальное утверждение. Я не пытаюсь убедить читателя в том, что новые абстрактные и бюрократические способы реорганизации гражданского общества и электоральной политики в Великобритании были вызваны ростом численности ее населения и империи. Я предполагаю, что эти условия не только поставили новые задачи перед формами ассоциации и репрезентации, которые до XVIII века в основном опосредовались местными и личными отношениями, но также предоставили новые ограничения и возможности для того, как далекие друг от друга чужаки могли быть организованы и представлены как политические субъекты. Очевидно, что это произошло не в одночасье, не за день, месяц, год или даже десятилетие. Если в конце XVIII и начале XIX века были сделаны первые систематические шаги в сторону более формализованного, безличного и внелокального гражданского общества, то именно в период между 1830-ми и 1880-ми годами они действительно стали уверенными. Их укрепление продолжалось и в первой половине XX века. Настолько, что мы неоднократно видели, как местные и личные формы объединения и представительства восстанавливались множеством способов за счет харизматических политических лидеров, провинциальной прессы и корпоративного понимания избирательной системы.