Явно гражданское общество Нового времени уже не базировалось исключительно на локальных связях и личных контактах. Лондон стал лишь самым очевидным исключением. Однако даже там, например, кофейни свидетельствовали об удивительной интимности общественной жизни. По мере распространения в конце XVII века кофеен они превратились в центры общения. Это были места, где встречались как друзья, так и незнакомцы, чтобы обменяться практически всем (сплетнями, новостями, идеями, товарами, ставками, даже профессиональными услугами) и создать новые предприятия, клубы и общества. К 1739 году в Лондоне насчитывалась 551 кофейня. Модное периодическое издание «Spectator» (1711–1714) было результатом этой культуры. Вымышленный персонаж из его названия язвительно наблюдал за жизнью обществ мегаполиса, играя на знакомстве читателей с определенными местами, людьми или социальными и психологическими типами. По мере роста населения Лондона росло и количество клубов и обществ: в 1750 году их насчитывалось около тысячи. В таких городах, как Бристоль с населением в 40 тысяч человек, существовало около дюжины различных обществ, в то время как в Нортгемптоне с населением 50 тысяч человек их было всего три{117}. Несмотря на то что количество клубов и добровольных обществ получило и так неожиданный рост в первой половине XVIII века, во второй половине их число продолжило увеличиваться в геометрической прогрессии. И хотя многие из них были результатом деятельности отдельных связей местного и регионального уровня, вследствие возросшей мобильности населения получили широкое распространение масоны и общества реформы морали. Новые масонские ложи, например, создавались путешествующими джентльменами, чтобы скрепить личные отношения с теми, с кем они встречались и вели дела. К 1740 году в Великобритании насчитывалось 180 лож, а к 1800 году они распространились по большей части империи в Южной Азии, Северной Америке, Карибском бассейне, Западной Африке и южной части Тихого океана. Столетие спустя насчитывалось не менее 737 имперских лож (к 1930 году только в Индии их было 321!). Когда масоны заявляли, что благодаря расширению круга личных отношений они создали «обширную цепь, простирающуюся вокруг всего земного шара», это не было пустой болтовней{118}. Эта модель была позже воспроизведена на более низовом социальном уровне, когда методистские проповедники и бродячие подмастерья искали поддержки у чужаков, которые относили себя к единоверцам или, например, ремесленникам. Местные ремесленники часто создавали клубы для обсуждения общих интересов и налаживания личных и организационных связей между населенными пунктами, давая кров тем, кто искал работу в других местах. К 1800 году 17 ремесел создали с одной стороны внерегиональные, а с другой межличностные сети{119}. Однако, несмотря на некоторые развивающиеся связи общенационального и общеимперского уровня, общественная культура Великобритании в основном базировалась на личных связях и местной солидарности, часто скрепляемой исполнением клятв и церемоний.
Выход за пределы местного и регионального уровня требовал формализованной организационной структуры, а не просто наличия личных связей и отношений. П. Кларк обнаружил переход от неформально организованных местных клубов и обществ к тем, которые в конце XVIII века все больше требовали наличия уставов, подписок, журналов и даже специально построенных залов для собраний{120}. Дружеские общества, которые к 1850 году насчитывали четыре миллиона членов (половина взрослого мужского населения), являются хорошим примером. Распространяясь быстрее всего в новых городских центрах, они пропагандировали формы взаимности, которые вынуждали чужаков брать на себя обязательства в качестве друзей. В самом крупном ордене, «Одд Феллоуз», долгое время считалось, что такие обязательства лучше всего прорастают на местах через личные отношения и ритуальные представления. Противодействие национальной федерации было частично преодолено с помощью бюрократической формализации. «Одд Феллоуз» учредили собственный журнал с отчетами местных лож, чтобы укрепить чувство национального сообщества; они распространяли печатные копии правил, тостов и проповедей и создали представительную организационную структуру, состоящую из региональных округов и обязательных конференций, которые проводились каждый год. Однако эта структура была создана преимущественно на основе чрезвычайной важности, придаваемой местным и личным отношениям, будь то проведение ритуалов в местных ложах или посещение их национальными лидерами{121}.
В начале XIX века профсоюзы все чаще объединялись в региональные отделения с общими правилами, штаб-квартирой и периодическими встречами местных представителей. Отмена законов о сообществах в 1824 году позволила создать более эффективную национальную систему взаимодействия и организации, предполагавшую наличие секретарей и выборных должностных лиц, а также наличие торговых отчетов и журналов. Тем не менее местные органы по-прежнему отвечали за взносы, распределение прибыли и налаживание работы на местах. Важность местной специфики стала очевидной и с распространением местных советов профсоюзов во второй половине XIX века. Только с 1850-х годов профсоюзы, объединяющие разные профессии, приобрели подлинно национальную форму. Объединенное общество инженеров, основанное в 1850 году, создало в Лондоне впечатляющую национальную организационную структуру, которая занималась взносами, распределением прибыли и принятием решений репрезентативными органами; к 1860-м годам в нем насчитывалось 30 тысяч членов в 300 отделениях. Эта структура позволила тем, кто никогда не встречался, скажем, машинисту в Манчестере и изготовителю лекал в Бирмингеме, понять свои общие интересы как инженеров и объединиться в кампании за национальные стандарты оплаты и условия труда.
Распространение и формализация культуры обществ не остановились на берегах Британских островов. Начиная с XVIII века английские виды спорта распространялись по всей империи вместе с эмигрантами, но только в 1860–1870-х годах правила игр были стандартизированы путем создания центральных организаций, таких как Футбольная ассоциация (1863), Футбольный союз регби (1871) и Ассоциация лаун-тенниса (1888)[19]. В скором времени последовало появление международных соревнований, правил и руководящих органов, иногда открыто конкурировавших с британским имперским стандартом. Так, несмотря на то, что английская, валлийская, шотландская и ирландская футбольные ассоциации (ФА) создали Международный совет футбольных ассоциаций в 1886 году, в 1904 году в Париже возникла конкурирующая с ней Международная федерация футбола (ФИФА).
Бюрократическая формализация надлокальных связей проявилась и в политической культуре. Например, на протяжении веков петиции были способом, с помощью которого местные общины просили монарха устранить причины, вызывавшие их недовольство, или способствовать продвижению их интересов. Когда в 1650-х годах петиции начали публиковать, они стали распространяться за пределы населенного пункта или региона и собирать больше подписей: так, в период с 1640 по 1660 год в общей сложности 500 петиций собрали беспрецедентное количество подписей — 20 тысяч. К 1680-м годам, когда петиции все чаще адресовались парламенту (а не монарху) и использовались для обращения к общественности и оказания влияния на нее, их количество достигло 200 в год. Столетие спустя кампания против работорговли стала пиком петиций XVIII века: за один только 1792 год 500 петиций собрали более 350 000 подписей. Сравните это с пиком петиционной активности в период с 1838 по 1842 год, когда в среднем в год собиралось 14 тысяч петиций, а одно только обращение чартистов в 1842 году собрало три миллиона подписей. Хотя петиции редко пользовались подобным успехом, вплоть до XX века они оставались ключевым механизмом обобщения мнений с мест и способствовали формированию новых связей между незнакомыми людьми.
Политические движения претерпели аналогичную трансформацию. Когда они впервые возникли в период между движением уилкитов в 1760-х годах и чартизмом в 1840-х, национальная сплоченность этих движений в значительной степени зависела от харизматических лидеров, таких как Дж. Уилкс и Ф. О’Коннор. В разгар движения уилкитов в 1769 году 50 тысяч подписей под петициями с дальнейшими обещаниями поддержки поступили от множества существующих клубов, лож и ассоциаций со всей Англии{122}. Их связывал сам Уилкс, ставший выразителем требования различных свобод: свободы выборов, свободы прессы и права публиковать парламентские дебаты. Сторонники посылали ему подарки, печатали портреты, помещали его изображение на кружках и тарелках, произносили тосты и называли в его честь пабы, устраивали праздники в день его рождения. Надлокальный характер движения эффективно удерживался за счет его личности и репутации. Государственные репрессии в виде «Закона о мятежных собраниях» (1794), законов о государственной измене (1795 и 1817), законов о собраниях (1799,1800,1825) и Шести исключительных законов (1819) неизбежно замедлили организационное развитие корреспондентских и конституционных обществ 1790-х и 1810-х годов, которые, как и политические союзы во время кризиса реформ 1829–1832 годов, по-прежнему зависели от отдельных лидеров, объединявших их в общенациональные движения — свидетельством чему имена Пейна, Картрайта, Коббета и Ханта[20]{123}. Постоянные поездки и турне по стране позволили многим лидерам связать воедино разнородную борьбу на местах и возникающие организации. За один месяц во время чартистской агитации 1839 года О’Коннор, по сообщениям, проехал 15 сотен миль и выступил на 22 публичных собраниях — часто в течение нескольких часов{124}. Такой тип харизматической организации усиливался за счет газет. Как у Уилкса была газета «North Briton», а у Коббета — «Political Register», так и у О’Коннора была «Northern Star». К 1839 году «Northern Star» разошлась тиражом в 40 тысяч экземпляров, а ее читательская аудитория составляла 300 тысяч человек. Ее формат, сочетавший репортажи о деятельности чартистских групп на местах, освещение национальной политики, письма читателей и сенсационные криминальные истории, оказался очень эффективным для объединения разных точек движения{125}.
Несмотря на сохраняющуюся важность харизматических способов организации, бюрократические представительные структуры становились все более необходимыми для национальной политической мобилизации. По своему национальному охвату и формальной организационной структуре чартизм значительно превосходил своих предшественников. К концу 1840-х годов более тысячи населенных пунктов имели ту или иную форму чартистского движения, а с 1839 по 1858 год местные отделения направляли делегатов на ежегодный съезд Национальной чартистской ассоциации. Она финансировалась за счет ежеквартальной подписки в размере двух пенсов, а членские билеты выдавались как мужчинам, так и женщинам{126}. И все же именно «Лига против хлебных законов» стала лидером. Как и чартисты в 1839 году, она учредила национальный съезд для делегатов, избранных местными ассоциациями, и разработала официальную конституцию (на пике своего развития в 1842 году 124 из 316 местных ассоциаций направили делегатов). Финансируемая за счет пожертвований и деятельности местных ассоциаций по сбору средств, лига основала штаб-квартиру с 15 штатными лекторами и персоналом из 20 человек. К 1843 году этот штат был способен распространять миллион брошюр в неделю в дополнение к еженедельному циркуляру «Anti-Corn Law Circular». Кроме того, они разработали общенациональную избирательную стратегию, ориентированную на конкретных кандидатов и избирательные округа, а также на самих избирателей в частности, используя новый реестр избирателей, созданный в 1832 году. Пять миллионов печатных пакетов с трактатами были разосланы полумиллиону избирателей в 200 округах — либо по почте, либо доставлены вручную, от двери к двери, 500 распространителями. Пользуясь преимуществами «Пенни пост», Лига рассылала 300 тысяч писем в неделю непосредственно специально отобранным избирателям. Это была беспрецедентная и неудержимая политическая машина{127}.
«Лига против хлебных законов» предвосхитила национальную организацию политических партий, возникшую 20 лет спустя. Резкое расширение электората в 1867 и 1884 годах привело к появлению более чем четырех миллионов новых избирателей, за лояльность и поддержку которых политическим партиям теперь предстояло бороться. Для этого они создали центральные организации, способные мобилизовать местные объединения в избирательных округах. Сначала Центральный офис консерваторов (1870) и Центральная ассоциация либералов (1874), которым предшествовала Либеральная регистрационная ассоциация (1860), начали координировать, а затем и направлять партийную агитацию. Их влияние измерялось ростом новых кадров профессиональных партийных агентов и выпуском централизованной предвыборной литературы. Имея собственные профессиональные организации и журналы, характерные для каждой партии, агенты стали «посредниками» центральной партии на местах, ответственными за регистрацию избирателей и организацию растущих рядов партийных волонтеров. К началу XX века у партии тори было более 400 агентов, а у либералов — 321. Созданный в 1887 году отдел публикаций либералов выпустил 10 миллионов листовок к выборам 1892 года и 25 миллионов к следующим выборам всего три года спустя. К 1910 году, несмотря на то, что в тот год состоялись двое выборов, либералы распространили 40 миллионов из 46 миллионов листовок Центрального управления консерваторов, то есть в общей сложности 10,75 листовки на каждого из восьми миллионов избирателей. Плакаты также выпускались централизованно, причем только в 1910 году обе партии изготовили более пяти миллионов плакатов, хотя это не искоренило распространение более мелких и дешевых местных листовок{128}. Усиление централизованной партийной дисциплины также проявилось в распределении партийных голосов с помощью «трех линий кнута» в парламенте, который постепенно терял своих некогда независимых членов{129}.
Сильные центральные органы власти должны были подчиняться, по крайней мере номинально, большинству членов, организованному через местные ассоциации, которые были представлены на ежегодной конференции. Консервативная партия пошла по этому пути, создав в 1867 году Национальный союз консервативных ассоциаций в качестве защитного щита для местных ассоциаций (44 из которых были сформированы к 1873 году). Созданная десятилетием позже Национальная либеральная федерация к 1880 году насчитывала всего 77 местных ассоциаций, но к концу века их было уже более 200{130}[21]. Обе партии проводили ежегодную конференцию для представителей местных ассоциаций, но их задача заключалась в том, чтобы активизировать сторонников, а не выслушать их — консерваторы даже отмечали отсутствие у них конституции. Если в первоначальном собрании либералов в Бирмингеме требовалась подписка в размере одного шиллинга (или 12 пенни) в год, то в других местах это не было критерием для членства, где достаточно только выдвижения или обещания поддержки. Оживленные местные ассоциации с активным «членством» стали особенно важны, когда «Закон о коррупции» 1883 года сделал партии зависимыми от предвыборной работы их собственных волонтеров. Возможно, лучше считать этих добровольцев, скорее, активистами партии, чем ее членами, поскольку даже в самых политизированных округах их общее число не превышало 10% избирателей{131}. Несмотря на централизацию, местные ассоциации сохраняли значительную автономию. Даже местные либеральные общества выбирали своих собственных кандидатов, а местные политические традиции были настолько хорошо защищены, что единые для всей страны партийные цвета были закреплены только после Первой мировой войны. Действительно, у национальных партий по-прежнему был специфический местный и региональный колорит, будь то консерватизм в Ланкашире, лейборизм в Попларе и Вест-Райдинге или либерализм в Западной стране[22].
Харизматическое лидерство также оставалось важной составляющей политической организации национальных партий. У. Гладстон и Б. Дизраэли доминировали в своих партиях именно в тот момент, когда они создавали национальные организационные структуры. Выдающееся ораторское искусство Гладстона, почти библейское изображение зверств в Болгарии, использование железной дороги и телеграфа для охвата широкой национальной общественности — этому отводилось не меньше места в формировании организационного репертуара Либеральной партии, чем формальным структурам Национальной либеральной федерации{132}. То же самое можно сказать о Социал-демократической федерации Г. Хайндмана и пионерах Лейбористской партии К. Харди и Р. Макдональде{133}. И конечно, почти невозможно думать о женском избирательном движении и его радикальном крыле в Женском социально-политическом союзе 1903 года, не вспомнив о Панкхерстах, которые сделали лидерство коллективным семейным делом{134}.
Перестройка ассоциативной и политической культуры вокруг все более формализованных национальных организаций, способных объединять и мобилизовывать далеких друг от друга людей, во многом была обусловлена способностью печати абстрагировать мнение от места и распространять его на многие километры{135}. Печатная культура занимала центральное место в ранних современных основах британского гражданского общества. Она подпитывала не только Реформацию в Англии, но и спрос на новости во время Тридцатилетней войны и Гражданской войны 1620–1640-х годов{136}. Хотя «сборники новостей» были в ходу с начала XVII века, их распространение началось после 1688 года. В Лондоне было 19 газет, которые выпускались тиражом по 55 выпусков в неделю, к их числу относится и первая ежедневная, вышедшая в 1709 году. К середине XVIII века многие из этих газет распространялись по всей стране через почтовое отделение — более миллиона в 1763 году и более 4,5 миллиона к 1790 году. Первая провинциальная газета появилась в Норвиче в 1701 году, а к 1760 году их выходило уже 35. Большая часть страны ждала прибытия новостей на лондонских почтовых каретах{137}. В начале XVIII века ежегодно продавалось всего 2,5 миллиона газет, к его концу этот показатель вырос до 17 миллионов, причем самый стремительный рост пришелся на последнее десятилетие: только в 1792 и 1793 годах количество печатной продукции увеличилось на три миллиона. Большой скачок произошел в XIX веке. К 1844 году было продано около 55 тысяч газет. Поскольку они читались вслух в компании или совместно в читальных залах, это была лишь малая часть реального тиража — по оценкам, в 1820-х годах каждую лондонскую газету читали 30 человек. И хотя лондонские ежедневные газеты, такие как «The Times» и «Morning Chronicle», претендовали на общенациональный тираж, в 1840-х годах им все равно требовалось два дня, чтобы добраться до Манчестера. Только в 1900 году, когда газета «Daily Mail» стала одновременно печататься в Лондоне и Манчестере, тираж ежедневной газеты превысил миллион экземпляров. К 1939 году почти все остальные национальные ежедневные газеты последовали этому примеру, выпустив двойные тиражи, что позволило им достичь общего тиража в 11,5 миллиона газет, причем 69% населения старше 16 лет непременно читали одну из них{138}.
Появление общенациональной прессы сопровождалось ростом провинциальных альтернативных изданий, которые служили для передачи новостей в местной среде. Если в 1701 году в провинции выходила одна еженедельная газета, то к 1854 году их было уже 289, а к 1907 году — 1338 (из них более сотни ежедневных). В период с 1760 по 1847 год их число неуклонно, однако и не впечатляюще росло — с 35 до 230. К 1840-м годам в Ливерпуле было не менее 12 собственных газет, а «Manchester Gardian» и «Leeds Mercury», продававшиеся тиражом в девять тысяч экземпляров (каждый из которых, по некоторым данным, охватывал от 50 до 80 читателей), приобрели национальную известность. Провинциальные газеты отражали все еще глубоко локальный характер гражданского общества; они публиковали подробные отчеты о деятельности местных клубов, обществ и филантропических организаций, а также о собраниях политических сообществ и официальных органов, таких как ризницы, суды и городские советы. Кроме того, у них был свой голос, и они упорно придерживались региональной точки зрения, отказываясь воспроизводить содержание лондонских газет. После отмены гербового сбора за газеты в 1855 году их число быстро увеличилось: в 1877 году их насчитывалось 938, а к 1907 году — 1338. Это был золотой век провинциальных газет. Каждый город мог похвастаться изданиями, отражавшими политические разногласия и династические вопросы, характерные только для его местности. Только жители Манкуни в 1870-х годах могли читать 23 местные газеты. Лишь после Первой мировой войны количество провинциальных газет стало медленно сокращаться (с 1921 по 1947 год их число уменьшилось с 1915 до 1262), поскольку конкуренция с новыми формами национальной прессы и местным радио не всегда была успешной{139}.
Пресса также стала частью имперской новостной системы, которая доносила новости до отдаленных подданных по всему государству. С начала XIX века в некоторых колониях появились собственные англоязычные газеты, которые в итоге по почте доставлялись в Великобританию, где их содержание пересказывалось в лондонской и провинциальной прессе. Даже в 1850-х годах доставка новостей в Австралию или из нее занимала три месяца, хотя пароходы сократили этот срок до 45 дней, пока в 1870-х годах не появился телеграф. Телеграфные тарифы были настолько непомерными, что уже в 1914 году один известный журналист жаловался, что распространению новостей и идей по всей империи мешает уже не «географическое препятствие в виде расстояния», а коммерческие интересы. Одним из примеров корысти было базирующееся в Лондоне информационное агентство Reuters. Благодаря картельным соглашениям оно добилось фактической монополии на передачу новостей через имперскую сеть, которая к 1906 году насчитывала 50 офисов и более 200 сотрудников{140}. Имперский союз прессы был основан в 1909 году для содействия имперскому общению посредством обмена новостями между англоязычной прессой.
К 1905 году в Сиднее выходило четыре ежедневные газеты, в Веллингтоне и Окленде — по две, в Кейптауне — три, в Претории — три, в Солсбери — две, в Кингстоне — две, в Калькутте — шесть, в Мадрасе — четыре, в Торонто — шесть, в Гонконге и Шанхае — по четыре{141}[23]. Если и существовало имперское гражданское общество, то оно стало возможным благодаря преимущественно этим газетам, а также кинохронике и радиовещанию, которые последовали за ними. Убедиться в этом стало возможно во время Первой мировой войны, когда британское государство взяло под контроль компанию Topical, выпускавшую кинохронику, и создало Имперскую схему беспроводной связи через почтовое ведомство. К 1932 году Британская радиовещательная корпорация создала Имперскую службу с сетью коротковолновых ретрансляционных станций по всей империи{142}. Как и печатная культура в XVIII и XIX веках, радиовещание позволило представить гражданское общество далеких незнакомцев, отвязав мнение от человека и места.
Изобретение социологических опросов позволило создать окончательную абстракцию гражданского общества. Идея общественного мнения существовала еще с конца XVIII века, но после 1918 года, когда было введено всеобщее избирательное право, возникла потребность в его понимании, чтобы можно было лучше руководить и направлять неискушенные народные массы. Политики и журналисты тогда верили, что их личные встречи с публикой дают им почти интуитивное понимание ее мнения. Более того, общественное мнение тогда не было референтом политики; политики считали, что их задача — вести за собой, а не следовать за ним. Когда новые методы выборки и отслеживания опросов, частично основанные на методах Гэллапа в США, были применены для измерения морального духа во время Второй мировой войны, британское общественное мнение стало количественно измеримым. Новая реальность и доверие к опросам общественного мнения появились после того, как «Mass Observation» и «Gallup» назвали результаты выборов 1945 года, противоречащие ожиданиям политиков и журналистов. В течение двух лет были основаны Британское общество исследования рынка и Американская ассоциация изучения общественного мнения, а еще через десяток-другой лет социологические опросы и количественные подходы к измерению общественного мнения заняли центральное место в понимании политического процесса. Когда-то воплощенное в человеке и месте, в балансе аргументов и споров, мнение стало абстрагироваться в числовых формах, в которых выявление мнения большинства стало первостепенным{143}.
Только глупец может предположить, что даже в XX веке гражданское общество было полностью реорганизовано вокруг абстрактных форм или бюрократических структур. Электронный усилитель и мгновенное воспроизведение звука, а также их фиксация на радио и кинохронике сделали межвоенные годы золотым веком массовых демонстраций и мощных ораторских выступлений. Общенациональное движение безработных, безусловно, воспользовалось как старой традицией мобилизации, так и новыми технологическими возможностями. Общенациональные марши голода начинались небольшими бригадами, отправлявшимися в самые отдаленные уголки страны. Заручившись поддержкой соратников, они сошлись на финальной демонстрации в Гайд-парке, собравшей 100 тысяч человек в 1932 году. Точно так же харизматическая организация оставалась жизненно важной для Британского союза фашистов Освальда Мосли в 1930-х годах и Партии Содружества Ричарда Акланда в начале 1940-х годов. И все же наиболее очевидной становится исключительная природа этих форм политической организации. Политическая культура и общественная жизнь в целом подверглись фундаментальной реструктуризации в течение предыдущего столетия, когда они адаптировались к новым вызовам, связанным с деятельностью в обществе чужаков и расширяющейся имперской политии. Печатная культура позволяла вообразить сообщества чувств и привязанностей, которые выходили за рамки локального и личного. Однако в итоге они поддерживались и мобилизовывались все более формальными и бюрократическими способами организации, которые были весьма эффективны для объединения далеких незнакомцев. Если многое из этого началось в XVIII веке, то к 1830-м годам оно уже в достаточной степени развилось, а к 1880-м годам прочно укоренилось; настолько, что к 1930-м годам общественность можно было представить как множество абстрактных статистических данных. Тем не менее абстрактные и бюрократические способы организации гражданского общества в некотором роде возрождали местные и личные формы объединений и политической культуры.