Управление обществом чужаков в условиях расширяющейся имперской политики породило новый механизм реализации власти со все более абстрактными и безличными формами. Они, в свою очередь, часто служили основанием для создания столь же непривычных харизматических и крайне индивидуализированных форм руководства. Эта диалектика была очевидна для журналиста У. Баджота в 1867 году; он описал, что Английская конституция содержит не только «эффективные» части, обеспечивающие работу правительства, но и почти мистическую ауру, окружающую ее «достойные» части, подобные монархии{106}. Для Баджота, как и для меня, суть заключается в том, что обе составляющие Конституции совершенно необходимы, они работают вместе. Таким образом, растущие ряды новой государственной службы в Уайтхолле и их бюрократическое оснащение обеспечили государству монументальную материальную форму. В XIX веке территория между площадями Трафальгар и Парламент, а также новая набережная Виктории стали бюрократическим пространством правительства. Когда-то здесь находился королевский двор, поэтому в XV веке на этом месте были построены здания Парламента, однако, к сожалению, большая часть Уайтхолла и его многочисленные частные особняки не пережили пожара в 1698 году. Несмотря на то что военно-фискальное государство наложило свой отпечаток на это пространство в XVIII веке — перестройка Адмиралтейства (1726), а затем строительство Казначейства (1736) и Торгового совета (1768) — современный характер Уайтхолла сформировался после реконструкции Дома Парламента (1840–1860) после пожара 1834 года, перепланировка Трафальгарской площади вокруг новой Национальной галереи (1832–1838) и колонны Нельсона (1845), а также вызвавший жаркие споры проект нового здания Министерства иностранных дел и Министерства по делам Индии (1868–1873)[18]. Не менее важно и то, что само пространство было открыто благодаря созданию набережной Виктории (1870) и расширению Парламент-стрит за счет удаления Королевской улицы у входа на Парламентскую площадь (1873) (см. рис. 10). В 1885 году Даунинг-стрит стала официальной резиденцией и офисом премьер-министра и канцлера казначейства. Кроме того, была построена серия новых монументальных зданий государственных министерств: Внутренний и Колониальный офисы (1873–1875), Новый Скотленд-Ярд (1888–1891 и 1912), пристройки Адмиралтейства (1895 и 1911 с Адмиралтейской аркой), Казначейство (1898–1917) и Военное министерство (1899–1906). «Исторический» стиль этих зданий затушевывали время их строительства и заявляли о постоянстве и прочности государства. За фасадами скрывались глубоко функциональные помещения, предназначенные для того, чтобы армии клерков могли заниматься государственными делами: в новом Военном министерстве было более тысячи кабинетов и две с половиной мили коридоров{107}.
Рис. 10. «Достойное» пространство Уайтхолла. Надписи: «Сады Уайтхолла», «Конная гвардия» и «Парад» опущены из середины изображения, слева направо Источники: {108}.
В своем новом монументальном виде Уайтхолл стал церемониальным центром имперского государства. Как и подобает месту, где находился старый королевский двор, Уайтхолл играл роль сцены для выступления возрожденной монархии. Медленно лишаясь исполнительной власти в течение XIX века, монархия все больше наделялась новой символической ценностью. Королева Виктория начала ритуальное государственное открытие парламента в 1852 году, однако после смерти мужа делала это всего шесть раз — с 1861 по 1886 год. Количество торжественных процессий не увеличилось даже после того, как Дизраэли сделал ее императрицей Индии в 1877 году. Именно Эдуард VII закрепил за собой роскошь открытия парламента. Помимо этого, он выделил для монархии особое пространство в Уайтхолле, построив Адмиралтейскую арку, расширив Мэлл и обновив фасад Букингемского дворца за десять лет до начала Первой мировой войны. Будучи церемониальным и одновременно бюрократическим сердцем имперского государства, Уайтхолл стал мишенью для фенийских бомб в 1883 и 1885 годах; суфражистки протестовали там два десятилетия спустя, приковывая себя к перилам или разбивая окна правительственных учреждений. Уайтхолл стал очевидным местом для проведения Парада Победы союзников в 1919 году и установки кенотафа, возведенного в его центре для ежегодной церемонии памяти ветеранов Великой войны. Его архитектор, Э. Лютьенс, после был занят проектированием чрезвычайно дорогой столицы Британской Индии — Нью-Дели (1912–1931), в то время как проблемы британского правления постоянно нарастали, а его незыблемость казалась не такой уж и прочной. Работа Лютьенса — острое напоминание о том, что монументальная архитектура, распространившаяся по империи начиная с 1870-х годов, пропагандировала абсолютно имперское видение британского государства с Уайтхоллом в центре{109}.
Как показал впечатляющий масштаб зданий Секретариата в Нью-Дели, нигде бюрократическая сущность колониального правления не проявлялась сильнее, чем в Индии. Однако почти авторитарное управление в Британской империи было возможно не только благодаря помпезной архитектуре. Когда после восстания 1857 года в Индии усилилась колониальная экспансия, не обошлось и без роста церемониальных зрелищ и укрепления харизматических форм личного правления. Имперское переосмысление Дурбара в честь коронации королевы Виктории в качестве императрицы Индии в 1877 году меркнет по сравнению с шоу, устроенным лордом Керзоном в 1903 году в честь коронации короля Эдуарда VII. Кроме того, хотя Ост-Индская компания долгое время зависела от своих союзов с сотнями княжеских правителей, контролировавших почти треть территории Индии, ее положение упрочилось после введения прямого правления в 1858 году, когда в обмен на лояльность и поддержку индийской армии они были освобождены от налогов. Несмотря на то что индийские гражданские служащие давали рекомендации, княжеские правители оставались самодержцами, действуя в сугубо личных целях, хорошо это или плохо. Даже те, кто продвигал административные реформы, представительные собрания, санитарную и образовательную инфраструктуру, неизменно делали это для расширения своей личной власти{110}.
Непрямое правление и персонификация имперского государства не ограничивались Индией. В Капской колонии британцы предоставили вождям Кхоса власть над своими обычными делами, но стремились навязать власть имперского государства через личный авторитет губернатора. Губернатор проявлял эту власть, объезжая провинцию со своей свитой, созывая вождей на собрания и назначая агентов-резидентов или комиссаров в каждое племя для надзора за соблюдением законов Кхоса и британских законов (британские законы применялись в случаях убийства, колдовства и воровства). Этих процедур было недостаточно для сэра Г. Смита. Став губернатором в 1847 году, он придумал новые проявления своей харизматической власти: например, он требовал от вождей целовать ему ноги и присвоил себе титул Великого вождя (Inkoshi Enkulu) племени Кхоса{111}. В связи с резким расширением в последней четверти XIX века Британская империя все больше полагалась на косвенные формы правления. От Малайи до Фиджи и по всему африканскому континенту султанам, королям, шейхам и вождям племен позволялось сохранять свою личную власть и культурные и религиозные традиции своих народов, на которых она, как считалось, базировалась, в обмен на следование советам британских представителей, поставленных рядом с ними в качестве губернаторов, генерал-резидентов или комиссаров. Когда лорд Лугард, губернатор Нигерии, прославил эту систему имперского правления в книге «Двойной мандат» (1922), он фактически кодифицировал то, что уже действовало во многих колониях более 100 лет. Все, что изменилось — это впечатляющий размах, с которым имперское государство создавало помпу, условия и церемонии для укрепления личной власти своих губернаторов и местных правителей{112}. Фигура окружного офицера хорошо иллюстрирует, что персонификация власти в колониальном контексте никогда не была простой заменой более дорогостоящих безличных форм бюрократического управления. Созданные Ост-Индской компанией в Британской Индии, окружные офицеры отвечали в основном за сбор налогов и поддержание правопорядка в округах, площадь которых могла достигать четырех тысяч квадратных миль. В бюрократической иерархии они подчинялись комиссару, который, в свою очередь, отвечал перед губернатором через его провинциальных секретарей, но на практике значительная часть автономии была передана окружному офицеру как пресловутому «человеку на месте». Это неудивительно, если учесть, что даже в период своего расцвета индийская гражданская служба насчитывала не более тысячи государственных служащих, управлявших более чем 300 миллионами индийцев, говорящих на огромном количестве языков. Колониальная служба стремилась воспроизвести индийскую модель окружного офицера в Африке. Подготовленные как специалисты широкого профиля в области бухгалтерского учета, региональной экономики и истории, уголовного и исламского права, гигиены и санитарии, геодезии, этнологии и языка, районные служащие в Африке работали в удаленных районах без пристального руководства. В 1906 году на каждые 45 тысяч нигерийцев приходился один европейский государственный служащий, а к 1914 году на 372 674 мили территории приходилось всего 252 окружных офицера. Кения ничем не отличалась от других стран: в 1909 году 120 окружных офицеров обслуживали 224 960 квадратных миль. Они должны были объезжать свои районы «для демонстрации флага», собирать налоги, следить за соблюдением закона, выполнять церемониальные функции и узнавать настроения населения через деревенские собрания, личные визиты и письма. Несмотря на необходимость поддерживать связь с региональным ведомством и национальным секретариатом, работа окружного офицера в Африке вряд ли была сравнима с трудом безликого бюрократа{113}.
Формы местного и личного правления не ограничивались отдаленными окраинами империи. По мере того как усиливалась бюрократическая власть Уайтхолла в Великобритании в XIX веке, росла и подозрительность по отношению к ней. Это привело к тому, что большинство законодательных актов носили рекомендательный характер и выполнялись только по желанию местных жителей. Когда же принуждение наступало, оно неизменно уравновешивалось созданием новых местных структур и органов. Новый «Закон о бедных» 1834 года, возможно, и создал центральную Комиссию по делам бедных и армию инспекторов, следивших за выполнением его предписаний, но помощь бедным оказывали избранные на местах попечители. К 1860 году только 60% местных профсоюзов построили обязательные работные дома. Более того, даже в 1890-х годах 76% из них по-прежнему предоставляли помощь «на улице»; проблему должен был искоренить «Закон о бедных». Попечители по «Закону о бедных» пользовались значительной личной властью и часто гордились своим глубоким знанием местных условий. Выборы в региональные профсоюзы стали особенно оживленными после 1894 года, когда было отменено требование владеть собственностью, быть мировым судьей или магистратом, чтобы стать попечителем. Кроме того, отменена система множественного голосования (которая давала больше голосов богатым и ни одного — женщинам). Аналогичным образом создание школьных советов для местного управления обязательным государственным образованием в 1870 году — также под контролем центрального совета по образованию и инспектора — значительно оживило политику на местном уровне. Таким образом, во многих сферах рост централизованного бюрократического государства возродил местные политические структуры.
Более того, с ростом числа государственных учреждений на местах им часто старались придать человеческое лицо. С введением обязательного образования требовались ответственные за посещаемость школ, которые не только хорошо знали свои районы, но и обладали способностью убеждать физической силой. Они должны были в прямом смысле затаскивать детей в школы, а в дальнейшем при необходимости преследовать родителей провинившихся. По мере того как дети становились центром повышенного внимания со стороны государства, почти все они попадали в прямую зависимость от чиновников, таких как школьные врачи, санитарные врачи и сотрудники службы пробации, чья работа заключалась в работе в сообществах через личные отношения с родителями и их потомством. Как и обычным инспекторам, чиновникам было поручено внедрять новые стандарты попечения и дисциплины. Достигалась идеальная модель как принуждением, так и убеждением, хотя из журналов и мемуаров мы знаем, что к тем, с кем чиновники сталкивались, они испытывали столько же презрения, сколько и сочувствия{114}. Во многих случаях было невозможно представить абстракцию государства за его новой бюрократической властью без этих фигур, придающих ей человеческое лицо.
Таким образом, мы можем сделать вывод, что начиная с XVIII века развивались новые формы бюрократической организации, техники абстрагирования и материальные инфраструктуры, которые позволяли властям и полномочиям приобретать безличный характер и распространяться с помощью нововведений на большие расстояния. К середине XIX века эти инновации привели к появлению нового, явно современного типа государства, способного как управлять обществом незнакомцев, так и создавать имперскую политию с беспрецедентным глобальным охватом. Хотя многие из появившихся безличных форм бюрократического управления, как и сама идея беспристрастной государственной службы, были впервые разработаны в Индии, современное государство не было просто колониальным изобретением. Подобно экзаменам на государственную службу, действовавшим в Китае с VII века, новые бюрократические формы колониального управления часто использовались для поддержания дисциплины среди администраторов, которые привыкли набивать собственные карманы и вводить большую долю личной власти, следуя централизованным стандартам и процедурам. Это не значит, что бюрократическая и харизматическая формы власти обязательно противоречили друг другу — зачастую они были симбиотичны. Каким бы огромным ни становился новый Левиафан современного государства, как бы далеко ни простирался его правительственный механизм, его власть также проявлялась в виде харизматических форм, охватывающих как здания и церемонии, так и самих людей.