Рафаэль Барриос, кафе «Кито», ул. Букарели, Мехико, май 1977 года. Чем занимались висцеральные реалисты после того, как уехали Лима с Белано: они машинально писали, эксгумировались, существовали в режиме театра одного актёра без зрителя, изобретали barriores — писать в две руки, в три руки, мастурбировать одновременно (пишешь правой, а левой дрочишь, или наоборот, если кто левша), мадригалы, романы в стихах, сонеты, всегда заканчивающиеся одним словом, граффити не больше трёх слов («Сыт по горло», «Я люблю Лауру»), непомерно раздутые дневники, мейл-поэзия, дискурс-прожектив, разговорный стих, антистих, бразильский конкретивизм (по-португальски, со словарём), детективные поэмы в прозе (в сжатом виде сюжет, в последней строке раскрывается кто — или не раскрывается), сказки и притчи, театр абсурда, поп-арт, хайку, эпиграммы (на самом деле, драли Катулла, особенно в это въезжал Монтесума Родригес), десперадо-надрыв (то есть традиционный романс), георгиевская поэзия, экспериментальная поэзия, бит, апокрифы в духе бпНúкола, Джона Джорно, Джона Кейджа («Понедельник через год»), Теда Берригана, брата Антония, Арманда Швернера^{66} («Скрижали»), летризм-буквализм, калиграммы, электрика (Бульто, Мессажье), кровавый стиль (три трупа минимум), порнографическая поэзия (во всех вариациях — гетеро, гомо, би, независимо от личных склонностей автора), апокрифы колумбийских надаистов, перувийских горациевистов, уругвайских каталептиков, эквадорских дзандзикос, бразильских каннибалов, пролетарский театр Но… Даже журнал издавали… Шумели, братец, шумели… Старались… И всё без толку.

Хоаким Фонт, психиатрическая клиника «Тихая обитель», шоссе Дель Дезьерто Де Лос Леонес, пригород Мехико, март 1977 года. Иногда вспоминаю Лауру Дамиан. Нечасто, четыре-пять раз в день. Восемь или шестнадцать, когда не удаётся уснуть (говорю из расчёта на двадцать четыре часа, умещается больше что вспомнить). В норме, однако, четыре, максимум пять, каждая капсула с воспоминанием так, приблизительно, на две минуты, хотя не проверишь — украли часы, а навскидку опасно судить о подобных вещах.

В юные годы мне нравилась девушка, звали её Долорес. Долорес Пачеко. Вот кто умел засекать время. Мне очень хотелось лечь с ней в постель. Я сказал ей однажды, давай улетим на небо. И сколько мы будем летать? — спросила она. Я переспросил, что она имеет в виду. Сколько времени длится оргазм? — объяснила она. Сколько нужно. Нет, сколько? Не знаю, достаточно. Ну и вопросики ты задаёшь мне, Долорес. Достаточно, это сколько? — упорствовала она. Тогда я признался, что не засекал, и она говорит: ну, закрой глаза, Квим, и представь, что кончаешь. С тобой? — подпустил я. С кем угодно, но только представь так, как в жизни, согласен? Давай, полетели. Когда начнёшь, сказала она, подними руку. Я закрыл глаза, представил себя с Долорес и поднял руку. И тут же услышал: раз-Миссисипи, два-Миссисипи, три-Миссисипи, четыре-Миссисипи, — я не выдержал и засмеялся, открыл глаза и спросил, что это такое она делает. Засекаю время, — сказала она. — Ну что, ты кончил? Не знаю, обычно это тянется дольше. Не обманывай, Квим, — сказала она. — В большинстве случаев люди кончают на Миссисипи-четыре. Хочешь, попробуем снова, и ты убедишься. Я закрыл глаза и представлял себя сначала с Долорес, а потом без никого, как на катере, в стерильно-белой каюте вроде вот этой палаты, и из мегафона на стенке: один-Миссисипи, два-Миссисипи, как будто меня вызывают по рации с берега, а я не могу выйти на связь, хоть и хочется крикнуть: приём! как меня слышно? я здесь, я живой, я скоро вернусь! А когда открыл глаза, Долорес сказала: вот так измеряется время — пока говоришь «Миссисипи», проходит ровно одна секунда, и средняя продолжительность оргазма не превышает шести секунд. Я так никогда с ней и не переспал. Мы остались друзьями, она вышла замуж (не дождавшись выпуска), пригласила меня на свадьбу, и я пожелал ей счастливого плаванья по Миссисипи. Жених тоже учился на архитектурном, как мы с ней, но был курсом старше, так что уже отучился и получил диплом прямо накануне свадьбы. Он услышал мои слова и решил, что речь идёт о свадебном путешествии — они и вправду планировали провести медовый месяц в США. С тех пор прошло много времени. Я давно не вспоминал про Долорес. Она научила меня мерить время.

Теперь я измеряю длину своих воспоминаний о Лауре Дамиан. Сижу на полу, начинаю: раз-Миссисипи, два-Миссисипи, три-Миссисипи, четыре-Миссисипи, пять-Миссисипи, шесть-Миссисипи, и лицо Лауры Дамиан, длинные волосы Лауры Дамиан населяют мой необитаемый мозг в течение пятидесяти Миссисипи или ста пятидесяти Миссисипи, пока не почувствую — всё, не могу, открываю рот и выдыхаю разом: а-а-ах! и отплёвываюсь на стены, и остаюсь один, опустошённый, а внутри черепа носится эхо от слова «мис-си-си-пи», тает образ растерзанного в катастрофе девичьего тела — глаза смотрят в небо над Мехико, нет, в небо колонии Рома, колонии Иподромо-Ла-Кондеса, колонии Хуарес, колонии Куаутемок, глаза Лауры с искорками всех камней-кирпичей Койакана — зелёными, жёлтыми, бурыми. Я прекращаю, я выдыхаю, вдыхаю, несколько раз, как во время приступа, и шепчу, Лаура, уходи, Лаура, уходи, и только тогда лицо её, наконец, исчезает, и моя комната перестаёт быть лицом Лауры Дамиан, а становится тем, чем является на самом деле, то есть палатой в обставленной всеми удобствами и современной психушке, глаза, неотрывно следящие, больше уже не глаза Лауры Дамиан (на затылке!), а только дежурных сиделок, и если лунный часовой диск не мерцает у меня на запястье — это проделки не Лауры Дамиан, не она его стырила, и не она затолкала мне в глотку, а просто украли больные, простые мексиканские психи, которые здесь то дерутся, то плачут навзрыд, и ничего — ничего — вокруг не понимают.

Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Когда я наконец разыскал этот номер «Каборки», то взвесил его на руках, обсмотрел со всех сторон и зажмурился от наслаждения, сердце не камень. Потом отложил его в сторону, снова принялся рыться в бумагах и раскопал афишу, где рукой Мануэля выведено «Актуальный № 1», в двадцать первом году мы повесили эту листовку в Пуэбле, там ещё говорится про «актуальный мексиканский авангард», звучит нескладно, но правда ведь здорово? Там ещё есть «я безумец, не проставленный у вас в смете», а, каков подлец, «безумец, не проставленный в смете»? Зато дальше очень красиво: «Я довлею над всеми молодыми мексиканскими поэтами, художниками, скульпторами, ещё не продавшимися на государственные синекуры, не развращенными опасной хвалой официальной критики, не одурманенными аплодисментами черни, падкой на сальности и на дешёвку, над всеми, кто пока не лижет тарелок на обжираловках Энрике Мартинеса^{67}, и над всеми теми, для кого, создавая произведения искусства, проливать духовную кровь так же естественно, как ежемесячно женщине, довлею чистосердечным, неразложившимся в бурноцветущем махровом зловонии национальной идеи, разящей отстойными лужами пульке[28], встаньте с нами бок о бок в светоносные ряды акутального авангарда, и будем вместе бороться за то, что зовут decouvert…» Устами бы Мануэля да мёд пить. Златоуст! Теперь я уже не понимаю отдельных слов — почему, например, «я довлею»? Обращаюсь, взываю, да даже просто зову или там призываю, можно ещё посмотреть в словаре. Нет, довлею. Как будто «давлю» с опечаткой, и в этом он весь, Мануэль, я вменяю в обязанность, в долг, от вас требую, он был такой. Сам он настаивал, что архаизм, позабытое важное слово. Кто его знает, он так говорил: вот, ребята, вам всем образец зажигательной прозы Мануэля Маплеса Арсе, загнанной в угол и загоняющей в угол словами, выпрыгивающими из контекста, сегодня вам, может быть, эта проза ни о чём и не говорит, но эта же проза вела за собой генералов революции, людей несентиментальных и видевших смерть и несущих её же, и эти люди, прочитав или услышав слова Мануэля, вдруг замирали на месте как вкопанные, соляные столпы, что за хуйня, не стихи и не проза, а гул приближения к морю, но море бушует не там, под ногами, а в небе страны. Но я растекаюсь по древу, а я говорил о «Каборке» — единственный номер, который ещё сохранился, зажатый подмышкой листок «Актуального» в левой руке, в правой рюмочка «Лос Суисидас». Я зачитал им отрывки далёкого 21-го года, и все рассуждали об этих воззваниях, о мескале — так и надо читать, попивая и не торопясь, настоящий дружеский пир (я всегда дружил с молодёжью), — и когда уже там оставалось на донышке, я всем разлил по последней и мысленно попрощался со старым моим эликсиром, прочитал финальную часть «Актуального», список директората, который в своё время (да и много позже, конечно) так поражал и своих, и чужих, и исследователей, и создающих предмет их исследования. Список директората начинался с имён Рафаэля Канси — нос-Ассенса и Рамона Гомеса де ла Серна. Забавно? Кансинос-Ассенс и Гомес де ла Серна, как телепатическое взаимодействие между Мануэлем и Борхесом, правда? (Последний, кстати, написал рецензию на книгу Мануэля «Ступени стремянки внутри» 1922-го года, вы это знали?) И дальше: Рафаэль Лассо де ла Вега. Гильермо де Торре. Хорхе Луис Борхес. Клеотильд Луизи. (Кто такой Клеотильд Луизи?) Висенте Руис Уидобро. Твой соотечественник, между прочим, сказал я одному из ребят. Херардо Диего. Эухенио Монтес. Педро Гарфиас. Лусиа Санчес Сарниль. X. Ривас Панедас. Эрнесто Лопес Парра. Хуан Ларреа. Хоаким де ла Эскосура. Хосе де Сириа-и-Эскаланте. Сесар А. Комет. Исак дель Ван-до Вийар. С одной «а» — опечатка, наверное. Адриано дель Вайе. Хуан Лас. Ну и фамилия. Маурисио Бакариссе. Рохелио Буэндиа. Висенте Риско. Педро Раида. Антонио Эспина. Адольфо Саласар. Мигель Ромеро Мартинес. Сирикиаин Кайтарро. Ещё одна опечатка. Антонио М. Куберо. Хоаким Эдвардс. Тоже, наверное, мой соотечественник, сказал один из ребят. Педро Иглесиас. Хоаким де Арока. Леон Фелипе. Элиодоро Пуче. Приэто Ромеро. Сорреа Кальдерон. Смотрите, там дальше только фамилии, сказал я им. Кто-то пустился уже во все тяжкие. Франсиско Виги. Уго Майо. Бартоломе Галиндес. Хуан Рамон Хименес. Рамон дель Вайе-Инклан. Хосе Ортега-и-Гассет. Что в этом списке делает дон Хосе?! Хосе Хуан Таблада. Диего Ривера. Давид Альфаро Сикейрос. Марио де Сайас. Хосе Д. Фриас. Фермин Ребуэльтас. Сильвестре Ребуэльтас. П. Эчеверриа. Атль. Известнейший д-р Атль, надо думать. X. Торрес-Гарсиа. Рафаэль П. Баррадас. X. Сальват Папассейт. Хосе Мариа Йеной. Жан Эпштейн. Жан Ришар Блох. Пьер Брюн. Знаете? Мари Бланшар. Корно. Фаррей. По-моему, здесь Мануэль начал записывать имена с чужих слов. Фурнье. Риу. Это точно придумал. Мадам Ги Лоэм. Это можно, пардон, уписаться. Мари Лоренсин. Дальше лучше. Дуносер де Сегонзак. Нет, не лучше. Какой сукин сын пошутил с Мануэлем, что бывают такие французы? Или он сам в журнале вычитал? Хоннегер. Жорж Орик. Озенфант. Альберто Глейзес. Пьер Реверди. Слава богу, эти кончились. Хуан Грис. Николя Боден. Вильям Шлет. Жан Полан. Гийом Аполлинер. Сипьен. Макс Жакоб. Хорхе Брак. Сюрваж. Кори. Тристан Тцара. Франсиско Пикабиа. Хорхе Рибмон-Дессень. Рене Дюнан. Архипенко. Супо. Бретон. Поль Эльюар. Марсель Дюшан. Здесь мы все, и я, и ребята, почувствовали некоторую условность списка: Франсис Пикабиа, к примеру, записан в нём как Франсиско, Жорж Брак сделался Хорхе Браком, хотя почему-то Марсель дель Кампо не превратился в Марсело, а Поль Элюар не стал Пабло, хотя приобрёл мягкий знак, на радость ценителям французской поэзии. А как вам этот Бретон с ударением? Но Директорат Авангарда упорствовал и в опечатках, и в поимённом перечислении своих героев. Франкель. Серией. Эрик Сати. Эли Фор. Пабло Пикассо. Вальтер Боирад Аренсберг Селин Арно. Вальтер Пак, Брюс. Боже мой! Рассел. Марк Шагал. Герр Баадер. Макс Эрнст. Кристиан Шаад Липшиц. Ортис де Сарте. Коррейа д'Араухо. Якобсен. Скольд. Адам Фишер. Мадам Фишер. Пеер Кроог. Альф Рольфсен. Женээт. Пит Мондриан. Торстенсон. Мадам Алика. Остром. Желин. Сальто. Вебер. Вустер. Кокодика. Кандинский. Стеремберг (Моск. ком. исск.). Приписка, конечно же, Мануэля. Можно подумать, про всех остальных без приписок понятно, сказали ребята, кто ж не знает герра Баадера или там Кориса, а Кокодика вообще считай Кокошка, да и Риу, и Адама, и мадам Фишер просто стыдно не знать. У него только «Моек.» — видно, не знал, как пишется, ну там Москва, Москова, сократил на всякий случай, но зато после этого так и посыпались русские. Мадам Луначарская. Эренбург. Татлин. Кончаловский. Мачкофф. Мадам Экстер. Г-жа Монет. Маревна. Ларионов. Гондярова. Белова. Сунтин. За забором лишнего «н» безусловно скрывается Сутин. Дайиблет. Доэсбург. Рейналь. Зан. Дераин. Вальтеровуа Цур-Муэклен. Этот вне конкурса. Или эта? Найдётся ли на всю Мексику хоть душа, способная установить, какого пола Вальтеровуа Цур-Муэклен? Жан Кокто. Пьер Альбер Биро. Метцингер. Жан Шарло. Морис Рейналь. Пье. Ф. Т. Маринетти. Ж. П. Люччини. Паоло Буцци. А. Палаццески. Энрике Кавакьоли. Либеро Альтомаре. Который, неизвестно почему (память уже не та!), наводит на мысль об Альберто Савинио. Лючиано Фольгоре. Какое красивое имя, правда? Было такое подразделение парашютистов в Герцогской Армии, так оно и называлось, «Фольгоре». Скопище пидоров, их австралийцы разгрохали к чёртовой матери. Э. Кардиле. Дж. Каррьери. Ф. Манселла Фонтини. Ауро д'Альба. Марио Бетуда. Армандо Мадза. М. Боччони. Ч. Д. Карра. Дж. Северини. Балилла Прателла. Канджулло. Корра. Мариано. Боччони. Это не я повторяюсь. Это Мануэль или кто там ему печатал. Фесси. Сетимелли, Карли. Оксе. Линати. Тита Роза. Сан-Пуан. Дивуар. Мартини. Моретти. Пиранделло. Тоцци. Эвола. Арденго. Сарчинио. Товолато. Даублер. Досбург. Брольо. Утрилло. Фабри. Ватринья. Льеж. Нора Боргес. Савори. Джимми. Ван Гог. Грюневальд. Дерейн. Коконне. Буссингатл. Марке. Жернес. Фобен. Делоне. Курк. Швиттерс. А-а-а, Курт Швиттерс, сказал один из ребят, мексиканец, — обрадовавшись, будто встретив брата-близнеца, потерявшегося в аду линотипа. Хайнике. Клем. Может быть, в виду имеется Клее? Цирнер. Жино. Вот издевательство! Галли. Боттаи. Чокатто. Джордж Беллоуз. Джорджо де Кирико. Модильяни. Кантарелли. Софиччи. Карена. На Карена список кончался многозначительным «и др.», и когда я закончил читать этот длинный и нескончаемый свиток, ребята встали то ли на колени, то ли по стойке смирно, я, честное слово, не помню, как встали, и, честное слово, неважно, как именно встали, — они как бы отдали честь, преклонили колена и выпили залпом последние капли мескаля «Лос Суисидас» в память всех этих известных и неизвестных людей, оставшихся в истории или позабытых собственными внуками. Я посмотрел на ребят, они делали это на полном серьёзе, как отдают честь знамени полка или прощаются с товарищами, погибшими в бою, и я тоже поднял свой бокал и допил свой мескаль в поминовение наших ушедших.

Фелипе Мюллер, бар «Сентрико», ул. Тайере, Барселона, май 1977 года. Артуро Белано приехал к матери в Барселону. Она там жила уже года два и очень болела, гиперфункция щитовидной железы. Исхудала — ходячий скелет.

Я тогда жил у брата, на улице Хунта-де-Коммерсио, которая просто кишела чилийцами. Мать Артуро жила на Тайере, прямо здесь, где сейчас живу я, в доме без душа, с сортиром на этаже. Когда в Барселону приехал, привёз ей из Мексики книгу стихов её сына. Она посмотрела и что-то пробормотала, не знаю, что точно, но явную чушь. Ей было плохо. Болезнь заставляла её суетиться, метаться из угла в угол, за всё хвататься, часто она разражалась слезами. Глаза пучились из орбит. Руки дрожали. Бывали приступы астмы — она, правда, курила пачку в день. Чёрный табак, заодно с Кармен, младшей сестрёнкой Артуро, которая жила вместе с ней, но на весь день уходила из дома. Кармен работала уборщицей в «Телефонике» и встречалась с андалузцем, который состоял в Коммунистической партии. Когда я, ещё в Мексике, познакомился с Кармен, она была троцкистка и по-прежнему ею оставалась, хотя и встречалась если не с убеждённым поклонником Сталина, то с горячим приспешником Брежнева, что в данном случае почти одно и то же. Он искренне ненавидел троцкистов, весёленькие у них, наверное, были отношения.

Я всё это описывал в письмах к Артуро. Писал, что мать очень больна, кости да кожа, что они нищенствуют, что она здесь погибает. Порою давил на него (а что мне ещё оставалось?), что он должен либо денег прислать, либо забрать её в Мексику. В ответ получал такое, что не разобрать, издевается он или вправду так думает. Однажды он написал: «Пусть потерпят. Я скоро приеду и всё улажу. А пока пусть потерпят.» Бесстыжая морда. Я написал, что она терпеть больше не может — не они, а она. У сестры, на мой взгляд, всё сложилось нормально (конечно, они ежедневно собачились, но это мелочи), а вот он должен немедленно что-нибудь предпринять, если не хочет остаться без матери.

Я уже отдал ей все деньги, которые были, долларов двести — всё, что осталось от премии на конкурсе поэзии, на котором я победил в Мексике в 75-м году (на остальное купил билет до Барселоны). Этого я, конечно, не писал. Но наверняка она упоминала, она слала письма не реже, чем раз в три дня — не сиделось ей, видимо, со щитовидкой. И что ты сделаешь на двести долларов, это только раз за квартиру заплатить. Однажды я получил письмо от Хасинто Рекены, где среди прочего говорилось, что посланий своей матушки Артуро даже не открывает. Придурок Рекена писал это с юмором, как нечто само собой разумеющееся, но для меня это стало последней каплей, я сел и написал ему длинный трактат, ни слова о литературе, зато много чего о финансовых и медицинских аспектах существования семьи. Артуро немедленно отозвался (что-что, а на письма всегда отвечал аккуратно), что, дескать, уже послал перевод, и вообще он придумал, как быть: он найдёт ей работу. Что ей просто трудно без дела, она не привыкла, её больше всего донимает, что она никому не нужна. Меня подмывало взорваться — ты знаешь, сколько народу тут ищет работу?! И как она будет работать в таком состоянии? Да она, когда наниматься придёт, распугает всё тамошнее начальство одним своим видом — дистрофик из Аушвица, какое там работать! Но смолчал, ему тоже нужна передышка, в конце концов мне тоже нужна передышка, и я написал о стихах: Леопольдо Мариа Панеро, Феликс де Асуа, Гимферрер, Мартинес Саррион, они нравились нам обоим — и мне, и ему. Рассказал про Карлоса Эдмундо де Ори, создателя постизма, с которым я накануне вступил в переписку.

И вот как-то раз мать Артуро прибежала искать меня к брату. Она получила письмо: так закручено, не разобрать. Показала конверт. Там лежало письмо от Артуро и ещё одно, рекомендательное, от прозаика из Эквадора, которого звали Варгас Пардо, к каталанскому прозаику Хуану Марсе, В письме сына от неё требовалось явиться к Хуану Марсе, недалеко от храма Святого Семейства, и передать писателю рекомендательное письмо Варгаса Пардо. Рекомендация была немногословной. В первых строках он приветствовал Марсе, там же, довольно запутанно, напоминал ему случай на каком-то, по-видимому, уличном празднике на площади Гарибальди. Затем несколько слов об Артуро, и только потом он переходил к главному, то есть к тому, в каком положении находится мать этого молодого поэта, и что ей надо помочь, сделав всё в его силах, чтобы найти ей работу. Пошли же скорей к Хуану Марсе! — вскинулась мать Артуро. Было видно, как она страшно гордится, какой её сын молодец, так хорошо всё устроил. Но у меня оставались кое-какие сомнения. Она хотела, чтобы я шёл с ней к Марсе. Если я буду одна, сказала она, начну нервничать, мямлить. Ты же у нас писатель: если попросишь, он сделает.

Мне не понравилась эта затея, но я согласился её отвезти. И вот в один день мы пошли. Она привела себя в порядок, но всё равно выглядела ужасно. Мы сели в метро на Каталунье и вышли на Святом Семействе. Немного не дойдя, она остановилась с приступом астмы дышать через ингалятор. Дверь открыл сам Хуан Марсе. Мы сказали здравствуйте, мать кое-как объяснила, в чём дело, путаясь и приплетая «печальную необходимость», отсутствие «конъюнктуры и спроса», «текущее» положение в Чили, «диагностированное заболевание» и «полную безвыходность». Мне казалось, она просто спятила. Хуан Марсе посмотрел на конверт и впустил нас в квартиру. Дать вам попить? — спросил он. Большое спасибо, мне нет, сказала мать Артуро. Мне тоже, спасибо, сказал я. Пробегая глазами письмо, он спросил, знакомы ли мы с Варгасом Пардо. Он друг моего сына, сказала мать Артуро, по-моему, он у нас бывал, хотя трудно сейчас уже вспомнить. Я, к сожалению, с ним незнаком, сказал я. Хороший парень, пробормотал Марсе, и давно вы из Чили? Очень давно, сказала она, так давно, что не помню, когда мы уехали. И принялась рассуждать про жизнь в Чили, про Мексику. Марсе подхватил мексиканскую часть, я не заметил, когда, в какой момент, они уже называли друг друга на ты и смеялись, я сам поймал себя на том, что смеюсь. Перед этим Марсе рассказал анекдот или что-то такое. Да, кстати, сказал он как бы промежду прочим, я знаю, кто может тебе помочь. Это не то чтоб работа, но есть такой грант на учёбу, там тебя будут учить, как работать в спецшколе. В спецшколе? — переспросила мать Артуро. Ну да, сказал Марсе, это так называется, они имеют ввиду умственно отсталых детей, даунов и так далее. Это было бы великолепно, сказала Артурова мать. Через некоторое время мы ушли. Позвони мне завтра, сказал Марсе, когда мы прощались в дверях.

Мы радовались всю дорогу до дома. Мать Артуро нашла, что Марсе — импозантный мужчина, какие глаза, и какой человек, и приятный, и умный. Я давно не видел её в таком приподнятом настроении. На следующий день она позвонила Марсе, и он дал телефон этой женщины — где выдаются стипендии. Не прошло и недели, как мать Артуро пошла на спецкурс для работников образования, где их учили работать с детьми с отставанием в умственном развитии, аутизмом, синдромом Дауна, это такой институт в Барселоне, где надо было одновременно учиться и проходить практику в школах. Стипендию можно было получать три года, но в конце каждого года подавать заново. Спустя какое-то время она легла в клинику лечить щитовидку. Мы готовились к операции, но оказалось, что операция не нужна. Так получилось, что, когда Артуро приехал в Барселону, у неё уже всё было намного лучше, стипендия не то чтоб большая, но как-то жить можно, к приезду она накупила ему разного шоколада, она-то ведь знала, как он его любит, — в Европе, понятное дело, он в тысячу раз лучше того шоколада, к которому мы привыкли в Мексике.