Клара Кабеса, парк Ундидо, Мехико, октябрь 1995 года. Я была секретаршей Октавио Паса. Работа такая, что вы себе не представляете! Письма писать и разыскивать редкие рукописи и названивать сотрудникам разных журналов или, к примеру, выписывать книги, которые можно достать только в одной или двух университетских библиотеках, да и то в США. Уже за два года службы я нажила хроническую мигрень, которая начиналась в одиннадцать утра и до шести не проходила ни от каких таблеток. Изо всех обязанностей больше всего мне нравилось помогать по хозяйству — собрать завтрак, проследить за обедом, который готовила домработница, — вот от этого я получала удовольствие, и только в эти моменты измученный мозг отдыхал. Обычно я приезжала к Пасу в семь утра, чтоб обернуться до часа пик и не ехать в чудовищном столпотворении. Варила кофе, готовила чай, наливала апельсиновый сок, поджаривала пару ломтиков хлеба, — в общем, небольшой завтрак, — ставила всё на поднос и несла в комнату дона Октавио. Как же мне нравилось произносить: «Дон Октавио, пора вставать! Начинается новый день!» Первая открывала глаза сеньора Мария-Хосе. И всегда в таком хорошем настроении просыпалась! Всегда, слышу, голос из темноты: поставь, Клара, поднос, и иди. Я всегда: доброе утро, сеньора! Потом снова в кухню, готовила завтрак себе, что-нибудь лёгкое, так же, как им — кофе, апельсиновый сок, один-два тостика с джемом, — а потом отправлялась в библиотеку и бралась за работу.

Вы не можете вообразить, как его заваливали письмами! Попробуй-ка все разбери! Писали со всех концов света, самые разные люди от нобелевских лауреатов до начинающих поэтов Англии, Италии, Франции. Нет, конечно, дон Октавио не на все отвечал, он отвечал на пятнадцать-двадцать процентов из всего, что мы получали, но остальные-то тоже надо было подшить — сохраняли зачем-то, копили, хотя, если вы меня спросите, я бы выбрасывала, не задумываясь. Правда, система разумная, всё по странам, только когда невозможно установить, откуда письмо (а это случалось, когда писали по-испански, по-английски или по-французски) — тогда по языку. Иногда, разбирая корреспонденцию, думала, это всё равно что работать у знаменитой эстрадной певицы или рок-звезды. Интересно, их секретарей тоже мучают таким количеством писем? Может, и так, но не на стольких же языках! Бывало, слали и по-китайски, куда уж дальше. В подобных случаях полагалось сложить послание в отдельную стопку, которую мы называли marginalia excentricorum. Эту стопку дон Октавио имел обыкновение просматривать раз в неделю, и, хоть и редко, но иногда говорил, Кларочка, окажите любезность, свозите вот это к моему другу Нагахиро. Разумеется, дон Октавио, отвечала я, но, думаю, он и понятия не имел, как всё было непросто. Сначала сесть на телефон и потратить всё утро, пытаясь добраться до названного Нагахиро. Потом, дозвонившись, я говорила, дон Нагахиро, у меня для вас кое-что на перевод. Он назначал мне день на неделе. Я иногда посылала по почте или с курьером, но если речь шла о действительно важных бумагах (обычно это можно было понять по лицу дона Октавио), я ехала лично и не оставляла сеньора Нагахиро в покое до тех пор, пока он хоть вкратце мне не изложит, в чём суть документа или письма. Я всё стенографировала в книжечку, потом расшифровывала, отпечатывала и клала дону Октавио на письменный стол, на левый угол, чтобы, если пожелает, он мог ознакомиться с текстом в любое удобное время.

Затем выходящая корреспонденция. Вот эта часть приводила меня просто в отчаяние. Дон Октавио писал множество писем, штук по пятнадцать в неделю или около того, и рассылал их в такие неожиданные места, что брала оторопь, и я невольно задавалась вопросом, как этому человеку удаётся поддерживать дружбу с таким количеством разных людей во всех городах мира, порой, я бы сказала, являющих полную противоположность друг другу — Триест и Сидней, Кордова и Хельсинки, Неаполь и Бокас-дель-Торо (это в Панаме), Лимож и Нью-Дели, Глазго и Монтеррей. И для каждого у него находилось доброе слово, и каждому, думаю, он давал пищу для размышлений, делясь с ними разными соображениями (он иногда проговаривал их вполголоса). Я не имею, конечно, права разглашать, что было в письмах, скажу только, что в основном говорилось там всё то же самое, что и в статьях, и в стихах: о прекрасном, о неуловимом, о самобытности (я и сама о ней много раздумывала, как всякий интеллигентный человек в Мексике, хоть и трудно подчас разобраться, о чём идёт речь, и мне далеко не под силу). Дальше на мне лежали обязанности фактически медсестры, меня это не тяготило, не зря я в своё время кончала курсы первой помощи. Здоровье у дона Октавио уже тогда, скажем так, было расшатано, жил на таблетках, но как удержать в голове занятому человеку — одну, допустим, в двенадцать, другую давно надо было принять, ещё в восемь, а он и не помнит, принимал, не принимал. Как же тут не вмешаться. И вот, скажу не без гордости, навели мы железный порядок даже с лекарствами, которые были положены в моё отсутствие. На такой случай снимаю трубку, звоню или из дома, или откуда по времени будет пора, говорю домработнице: принял восьмичасовые? Идёт проверять. Если так и лежат в стаканчике, где я оставила, я говорю: отнеси, пусть примет. Иногда подходила даже и не домработница, а сама сеньора, но я и тут не сдаюсь: дон Октавио принял лекарство? Сеньора Мария-Хосе начинала смеяться, ох, Клариса, Клариса (она меня почему-то Кларисой звала), ты не боишься, что я приревную? И только представьте, когда она так заявляла — зардеюсь, как красная девица, неизвестно от чего больше, от её слов или от страха, что заметит. Вот я дура-то! Как же она по телефону заметит, что я покраснела? Но дело есть дело, звонить и за ним проверять до минуты, иначе какой же толк от лекарства, если нерегулярный приём?

Помимо этого я составляла для дона Октавио расписание, где надо было учитывать встречи, приёмы, приглашения на конференции, на открытие выставок, на юбилеи, защиты, — куда его только ни звали, и если б он всё посещал, не осталось бы времени и строчечки написать, я уж не говорю о серьёзных статьях, даже стихах. Поэтому я заносила в его расписание всё поступившее, а уж они с сеньорой Марией-Хосе изучали его просто под лупой, что там можно выкинуть, очень придирчиво, и я, бывало, смотрю из своего уголка и думаю: правильно, так им и надо, а то, что ли, каждый будет злоупотреблять вниманием дона Октавио?

А потом наступила другая эпоха, парка Ундидо, и, если вы меня спросите, ничего в этом парке нет интересного. Может, раньше и было, но с тех пор он зарос, превратился в какое-то логово жулья, насильников, пьяниц и женщин лёгкого поведения.

Дело было так. С утра я приехала в дом, как обычно, ещё до восьми, а дон Октавио уже встал и ждал меня на кухне.

Только завидел меня, говорит, не могли бы вы сделать мне одну любезность, Кларита, свозить меня кое-куда в своей машине? А, каково? Как будто я хоть раз в жизни ему отказала в какой-нибудь просьбе. Я говорю: ну конечно, куда скажете, туда и поедем. Но он не уточнил, а молча сделал неопределённый жест, приглашая меня выйти наружу. В машине сел рядом со мной, машина — всего лишь «фольксваген», не разгуляешься. Когда он рассеянно втиснулся рядом со мной, я на минуту расстроилась, что не могу предложить транспорта поудобней, но вслух ничего не сказала, а то как бы он не подумал, что я намекаю на скромное жалованье — платил-то мне он, значит он как бы и виноват, что машина у меня подкачала, а я за всю свою жизнь ни разу и в мыслях не попрекала дона Октавио. Так что смолчала, не стала извиняться, и мы поехали. Первые несколько улиц наугад, потом обогнули Койоакан и оказались на Повстанцах. Когда завиднелся парк Ундидо, он велел искать место, где встать. Мы вылезли из машины, дон Октавио осмотрелся и вошёл в парк, в этот час тот был не то что наполнен народом, но и не совсем пуст. Прогулка разбудит в нём воспоминания, подумалось мне. Чем больше мы углублялись, тем парк был заброшенней. Я обратила внимание, что его запустили до немыслимого состояния, то ли поддерживать не на что, то ли никому не нужно, лень, бесхозяйственность страшная. Внутри парка сели на лавочку, и дон Октавио стал скользить взглядом по купам деревьев, поднял глаза в небо, пробормотал несколько слов, я даже не разобрала. В последний момент схватила в машине таблетки и бутылочку воды, чтобы запить. Протянула, когда мы сидели на лавочке, как раз пора — он взглянул, как будто я сошла с ума, но ничего, принял. Потом говорит, вы, Кларочка, здесь посидите немножко, а сам поднялся и пошёл по утоптанной тропинке в сосновых иголках. Я послушалась. Хоть и запущено, а благодать, спору нет — по дорожкам снуют взад-вперёд женщины из домашней прислуги, решившие срезать через парк, а то и студенты, прогуливающие занятия, воздух не надышишься, не то что уличный (хотя тогда ещё не было так загазовано), чуть ли не птички щебечут. А дон Октавио прогуливался. Всё шире и шире забирал круги, даже сходил с тропинки и ступал на траву — чахлую такую травку, вытоптанную, никто не ухаживает больше.

Вот тогда я его увидела, мужчину-то этого. Он тоже ходил кругами в окрестностях той же тропы, но в другом направлении, как бы навстречу дону Октавио, и в груди у меня отчего-то стало тревожно. Я привстала, готовая, если что, тут же броситься на выручку, не зря же я когда-то ходила на карате и дзюдо к сенсею Кену Такеши, которого на самом деле зовут Хесус Гарсиа Педраса, до этого он служил в полиции. Но защищать никого не пришлось: приблизившись к дону Октавио, мужчина и глаз не поднял. Так что я осталась на месте и наблюдала: дон Октавио, столкнувшись с тем человеком, остановился и как бы несколько призадумался, потом начал было прохаживаться, но теперь уж не так беззаботно, как несколько минут назад, а словно стараясь подгадать, чтобы пути его с незнакомцем снова пересеклись, и когда ещё раз незнакомец прошёл совсем близко от дона Октавио, тот повернулся и стал смотреть с нескрываемым любопытством. Тогда незнакомец тоже взглянул на дона Октавио и, я бы сказала, узнал, что само по себе не так необычно — все знают дона Октавио, буквально весь мир. Когда мы вернулись домой, дон Октавио был совершенно в другом настроении — жизнь появилась в глазах, энергичный, утренняя прогулка его словно восстановила. По дороге он прочитал по-английски несколько строк какого-то стихотворения, очень красиво, и я спросила, кто написал. Он назвал автора (английское имя, я забыла) и вдруг спросил, как бы меняя тему, почему в парке я так волновалась.

Помню, сначала я даже не знала, как объяснить: ох, говорю, дон Октавио! Место не очень спокойное, не слишком располагает погрузиться в свои мысли, когда на вас в любую минуту может наброситься один из этих нехристей. И дон Октавио (как он преобразился в эту минуту! как тигр!) мне отвечал: кто б на меня ни напал, пусть хоть сам президент республики, я уже ничего не боюсь! И с такой, знаете, гордостью, что язык не повернулся возразить.

На следующий день, едва я вошла в дом, дон Октавио уже ждал, и мы сразу отправились. Я поначалу не сообразила (мы не обменялись ни словом) и поехала в сторону Койоакана, но когда дон Октавио заметил, то велел не терять времени и сразу везти его в парк. Повторилось всё то же самое. Он оставил меня сидеть на лавочке, а сам стал прогуливаться взад-вперёд вокруг того же места, что и вчера. Перед этим я заставила его принять таблетки, и он не сопротивлялся. Вскоре там уже был наш вчерашний знакомый, и при его появлении дон Октавио послал мне взгляд, словно бы говорящий: вот видишь, Кларита, не зря мы пришли. Тот тоже взглянул на меня, а потом на дона Октавио, и на минуту в его походке, как мне показалось, возникла какая-то нерешимость, будто он толком не знает, что делать. Но не развернулся, как я испугалась сначала, а тоже принялся ходить взад-вперёд, каждый раз поднимая глаза, когда навстречу ему шёл дон Октавио — первые раза три настороженно, а потом, я заметила, оба расслабились и погрузились в себя, так что, пересекаясь, уже не смотрели друг на друга. Тут я обратила внимание, что они оба бормочут, но не словами, а вроде считают. Что они там считали, не знаю. Логичней всего, как теперь размышляю, шаги, или же в голове перебирали примеры на сложение, вычитание, умножение, деление, потому что к концу дон Октавио очень устал. Глаза-то блестят (какие у него были глаза!), но вид совершенно замученный, как бегом бежал. Я даже разволновалась, что не проследила, как бы чего не случилось. Не дай Бог что-нибудь с сердцем! По дороге успела даже вообразить, как в приёмном покое той же больницы, куда дон Октавио ходил проверяться, меня окружают все наши мексиканские писатели (его же так любят, поэты особенно!), и вот меня призывают к ответу, как же я не уберегла единственного нашего отечественного нобелевского лауреата, и как вообще получилось, что дона Октавио хватил удар в прозаическом городском парке, что там ему было делать вдали от мест всякого общественного значения, где полагалось находиться моему патрону. Мне и ответить-то было бы нечего, разве сказать чистую правду, но всё равно бы никто не поверил, уж лучше смолчать. Такие вот мысли крутились, а вокруг полно машин, с каждым днём хуже и хуже, что с городом делается, и в голову лезет одно: не дай Бог что случится, с меня же и взыщут, — едва очнулась, когда дон Октавио вдруг говорит, поехали, Кларочка, в университет, мне надо кое с кем встретиться. Вроде бы всё нормально, не то чтобы дон Октавио изменился в лице или не владел собой, но в сердце уже как занозу всадили, предчувствие какое-то, и особенно когда, часов в пять, он вызвал меня в кабинет и велел приготовить список мексиканских поэтов 1950-го года рождения и моложе. Ничего странного в этой просьбе не было, мало ли я получала таких поручений, но всё вместе взятое выбивало из колеи, даже дон Октавио заметил (и как не заметить, когда у меня аж руки трясутся и сердце колотится, как у пойманной птички!). Прошло полчаса, он опять меня вызвал, вхожу, а он вдруг от стола: ты мне доверяешь? Ну, я отвечаю: что за вопрос, дон Октавио! Как вам пришло в голову даже спросить! Он пропускает мимо ушей и опять повторяет вопрос. Я ему, ну конечно, кому же мне и доверять, как не нам! Он говорит, ну тогда вот что: о том, что мы здесь обсуждаем, где мы были, что видели, что будет завтра, — ни слова ни одной живой душе, договорились? Клянусь своей покойной матерью, кому же я расскажу! — обиделась я. Он сделал решительный жест, как муху прихлопнул, и говорит: ведь я этого парня знаю. Не может быть! — поразилась я. А он продолжает, что много лет назад его хотела похитить левацкая организация каких-то сумасшедших. Меня опять бросило в дрожь, только и смогла выговорить, что такие вещи, дон Октавио, не укладываются в голове. Что ж, сказал он, подобным опасностям подвергается всякий общественный деятель, так что перестань, Кларита, трястись, а иди налей себе виски или что-нибудь, только уже успокойся. Тот человек — террорист? Он из группировки? — спросила я. Если я не ошибаюсь, — подтвердил он. Ради чего же вас похищать? — не могла понять я. Зачем похищать, по-видимому, навсегда останется тайной. Может, хотели внимания и обижались, что не получают его от меня. Это правда, люди подчас мстят за такие смешные обиды, отозвалась я. Не принимай близко к сердцу, Кларита, я сам не уверен, что это не шутка и не глупый слух. Ничего себе шуточка! — не удержалась я. Во всяком случае, выкрасть меня никто никогда не пытался, — подвёл он итог, — но слух действительно пустили такой громкий, что и до меня донёсся. Как же вы себя повели, когда узнали? — не могла не спросить я. Как повёл? Да никак. Посмеялся и забыл.

Следующим утром опять парк Ундидо. Ночью я очень не выспалась, вся извелась, не помог даже Амадо Нерво. (Обычно бальзам на душу, хотя никогда не призналась бы дону Октавио, что почитываю Амадо Нерво. Других да — Карлоса Пельисера, Хосе Горостису — я их всех честно перечитала, но, скажите, какой в них толк, когда человек желает успокоиться, а в идеале — уснуть? Тогда не только их, но и Амадо Нерво читать не стоит, а вернее всего посмотреть телевизор, причём чем глупее программа, тем лучше.) Потому у меня под глазами были такие круги, что ничем не замажешь, голос сел как прокуренный и пропитой, будто всю ночь Бог знает чем занималась, но дон Октавио ничего не заметил, мы не сговариваясь сели в «фольксваген» и отправились в парк Ундидо так, будто всю жизнь только этим и занимались. Больше всего меня убивало, как быстро смиряешься с любым порядком вещей! То есть, мы там всего два раза и были, теперь вот ехали в третий, а мне начинало казаться, что на самом деле много дольше, я уже и сосчитать была не способна, как нормальный человек, и если бы я припомнила, что катавасия с парком и незнакомцем тянется только три дня, я бы только больше разволновалась, хоть плачь, врезаться в стену — и дело с концом, едва держала себя в руках, напоминая себе, что я за рулём, и гнала прочь все мысли и про Ундидо, и про человека, объявляющегося там в то же время, что и мы. Короче говоря, не только физически измочалена после бессонной ночи, но и нервы на пределе. Однако в итоге всё получилось совсем не так, как мне это виделось.

Приехали в парк. С этим всё ясно. Вошли, сели на нашу всегдашнюю лавку под большим густолиственным деревом (тоже, наверное, чахло, как все остальные деревья, растущие в Мехико, только пока незаметно) — сели, и сразу же дон Октавио, вместо того, чтоб оставить меня и пойти на прогулку, как в предыдущие дни, повернулся ко мне и спросил, сделала ли я то, о чём он накануне просил. Я сказала, конечно. Список готов, дон Октавио, множество разных фамилий. Он улыбнулся, не помню ли я наизусть хоть какие-то из них, тогда я покосилась (смеётся он, что ли?) и вынула список из сумочки. Он говорит мне: Кларита, проверьте, пожалуйста, кто этот парень. И всё. Я поднялась со скамейки и, как идиотка, встала на стражу, готовясь к приходу того человека, выждала время, поймала себя на том, что хожу взад-вперёд, в точности повторяя траекторию дона Октавио в предыдущие дни и заставила себя перестать. Смотреть в сторону дона Октавио я не решалась, остановив взгляд на той точке, откуда, по моим расчётам, должен был появиться гуляющий, чью личность мне предстояло установить. И гуляющий впрямь появился, как в те два раза и как по часам, и принялся прохаживаться точно так же, как раньше. Я не хотела тянуть эту пытку, поэтому подошла и спросила без обиняков, кто он такой. Он ответил, я Улисес Лима, висцеральный реалист, предпоследний поэт этого направления в Мексике. Я, скажу честно, была несколько обескуражена. Накануне, возясь с поручением дона Октавио, я прошлась по содержаниям больше десятка последних сборников, да и не только последних, но и пораньше, включая знаменитую антологию Сарко (более пятиста новых поэтов!), но эта фамилия мне не встречалась. Тогда я спросила: взгляните туда, на скамейку, вы узнаёте, кто там? Да, говорит, узнаю. Я решила расставить все точки над «и»: кто же? Он отвечает: Октавио Пас. Я спросила: хотите присесть рядом с ним ненадолго? Он пожал плечами, что вроде согласен и побрёл за мной в направлении скамейки. Дон Октавио следил с большим вниманием. Мы подошли. Надо, наверно, представить, подумала я и сказала: дон Октавио Пас — Улисес Лима, поэт, висцеральный реалист. Дон Октавио подвинулся, приглашая его на скамейку, и проговорил: висцеральный реалист, висцеральный реалист, — (будто припоминая), — а это разве не объединение Сесарии Тинахеро? Так называемый Лима уселся к нему на скамейку, издал шумный выдох, как лёгкие опорожнил, очень странно: да, так называлось объединение Сесарии Тинахеро. И оба они погрузились в молчание, не сводя взгляда друг с друга. Невыносимо неловко, уж если вы спросите. А чуть подальше из зарослей вылезли двое бродяг, я ещё больше разнервничалась и спросила: а что ж это за объединение такое? Вы с ними были знакомы?

Вместо этого могла спросить что угодно. Заметить, какая сегодня погода. Дон Октавио взглянул этими дивными своими глазами и говорит, Кларочка, во времена висцеральных реалистов мне было от силы лет десять. Это какой же год, двадцать четвёртый, я думаю? — обратился он к этому Лиме.

И тот сказал: да, плюс-минус, двадцатые годы, — с такой тоской, таким дрогнувшим голосом, что, кажется, в жизни не встречала такого уныния. Мне сделалось совсем дурно. Глаза дона Октавио, тоска незнакомца, бульварная встреча (в парке Ундидо! я что, неправа?), неухоженность, — всё это вместе сразило меня, подкосило под корень, и я отошла, пусть вдвоём говорят. Под предлогом, что мне надо просмотреть расписание дел на сегодня, отсела на самую дальнюю скамейку и достала составленный мной накануне список всех представителей новых поколений в мексиканской поэзии, прочитала от корки до корки, и, точно могу вам сказать, не было там никакого Улисеса Лимы. Сколько времени длилась беседа? Недолго. Оттуда, где я сидела, всё выглядело тихо, мирно, вполне безобидно. Потом так называемый поэт поднялся, протянул руку дону Октавио и ушёл. Я видела, как он побрёл к выходу из парка. Бродяг, возившихся в зарослях, стало уже не двое, а трое, и все они явно направились к нам. Пойдём, Кларита, сказал дон Октавио.

На следующий день, как я и ждала, мы уже не поехали в парк Ундидо. Дон Октавио встал в десять утра и принялся за статью в следующий номер журнала, который он публиковал. Мне то и дело хотелось его расспросить поподробней о нашей только что закончившейся трёхдневной эпопее, но что-то удерживало. Здравый смысл? Что было, то было. Уж если я, единственный очевидец от первой и до последней минуты, не сообразила, что, собственно, произошло, мне наверное лучше и дальше остаться в неведении? Прошло около недели, дон Октавио вместе с сеньорой уехал выступать на конференцию в США, в какой-то университет. Я, конечно, их не сопровождала. Как-то утром, пока он был в отъезде, я поехала в парк Ундидо, меня подмывало опять бросить взгляд на Улисеса Лиму. Только на этот раз я не осталась сидеть на виду, а осталась в кустах, из которых мне открывался хороший обзор на полянку, где впервые встретились дон Октавио с незнакомцем. В первые минуты ожидания сердце так колотилось, что пульс был наверно под сто. Я закоченела, но, потрогав щёки, обнаружила, что они так горят, будто голова сейчас взорвётся. Потом наступило разочарование, и, уходя из парка часов в десять, я чувствовала облегчение, чуть ли не счастье, не спрашивайте почему, не смогу объяснить.

Мария Тереза Солсона Рильбо, спортзал гимназии Хор-ди, ул. Хосеп Таррадельяс, Мальграт, Каталония, декабрь 1995 года. История грустная, но, ей-богу, теперь уже, задним числом, так и тянет расхохотаться! Мне нужно было сдать комнату, он пришёл по объявлению первый, произвёл хорошее впечатление, и мы договорились, хотя у меня мало веры латиноамериканцам. Он заплатил вперёд за два месяца и тут же вселился. В те времена я ещё принимала участие во всех соревнованиях, выступала на уровне Каталонии, хотя работала официанткой в приморской туристической зоне Мальграта, в баре «Сирена». Когда я спросила, чем он занимается, он сказал пишу, из чего я почему-то сделала вывод, что журналист, в газете работает, а я тогда к журналистам питала особую слабость, поэтому решила отличиться и в первый же вечер, как он вселился, пошла стучать в дверь, звать его с нами ужинать в пакистанский ресторан. «С нами» — это со мной и с Пепе. Мы с Пепе ничего там, конечно, не ели (так, взяли себе по салату), зато лично знали хозяина, сеньора Джона, и очень гордились, что мы свои люди.

Тут-то я и узнала, что никакой он не журналист, а пишет роман. Пепе, как фанат детективов, загорелся, вступил в разговор, я тем временем пощипывала салат, присматривалась (как говорит, как слушает) и пыталась понять, что за человек. Ел он с аппетитом, манеры хорошие, две эти вещи бросались в глаза. Там и другие проскальзывали, но неуловимые, вроде тех рыбок, что близко-близко подходят к берегу, а ты стоишь в воде и замечаешь в ногах быстрое мельтешение тёмных предметов — темней, чем вода.

На следующий день Пепе отчалил в Барселону на каталонские соревнования «Мистер Олимпия»[126] и уже не вернулся. Утром новый жилец заглянул в мой домашний спортзал Качаюсь я каждый день, и во время наплыва туристов приходится рано с утра, потому что в течение дня уже не успеваю — надо вкалывать официанткой, ковать железо в сезон. Вот я и приступила с утра, отжималась от пола, а он зашёл сказать доброе утро по пути в ванную. Я либо не ответила, либо прокряхтела что-то с пола, поскольку не люблю, когда отвлекают, и шаги его удалились, а потом открылась и закрылась дверь ванной. Некоторое время спустя — снова шаги, снова дверь то ли в ванную, то ли в кухню, и я услышала, что он спрашивает, не хочу ли я чаю. Я сказала хочу, он стоял и рассматривал, что это такое я делаю. По-моему, он первый раз в жизни столкнулся с таким типом женщины. Не хочешь сделать зарядку? — подначила я. Ну, естественно, я не ждала, что он бросится к тренажёру, вид у него был совсем не спортивный, во рту сигарета с утра пораньше — конечно же, он отказался. Люди задумываются о здоровье, только когда попадают в больницу. Он оставил мне на столе чашку с чаем и заперся у себя в комнате. Сразу же вслед за этим я услышала стук пишущей машинки. В тот день мы больше не виделись. Но на следующий он заглянул в мой спортзал в шесть утра и предложил приготовить мне завтрак. В такую рань я не ем и не пью, но было как-то неловко сказать ему нет, я опять попросила его сделать чаю, а заодно вынуть из шкафа мои «Amino Ultra» и «Burner», принять надо было с вечера, а я забыла. Что, говорю, никогда не видел таких тёток, как я? Нет, говорит, никогда. Откровенный такой — неизвестно, сказал комплимент или смертельно обидел.

Ближе к вечеру, закончив смену, вернулась домой и сказала: пойдём прогуляемся. Нет, говорит, мне нужно работать. Пошли, приглашаю, где-нибудь посидим, сказала я. Он поблагодарил и отказался. Утром мы завтракали вместе. Я делала упражнения и думала, куда он делся, уже семь сорок пять, а он так и не вышел. Вообще, когда я качаюсь, мысли бродят на свободе. Сначала думаю о чём-то конкретном (о работе, о соревнованиях), а потом мозг начинает существовать сам по себе, подбрасывая то картины из детства, то всякие фантазии — где я буду и как через год, например. В то конкретное утро мне всё лезла в голову Маноли Салабер. Умела она сорвать приз куда ни поедет, всё выжимала по максимуму из любого турнира, как ей удавалось — загадка, и вот об этом я думала и вдруг услышала, дверь приоткрылась, он спрашивает, не хочу ли я чаю. Конечно, хочу, сказала я. Когда он принёс чаю, я поднялась с пола и села за стол вместе с ним. В этот раз мы просидели, болтая, часа чуть ли не два, до полдесятого, пока я не вскочила и, как шальная, не помчалась в «Сирену» (босс, мы с ним в дружеских отношениях, попросил накануне разобраться с уборщицами). Болтали о всякой всячине. В частности, я спросила, что пишет. Он сказал, книгу. Я говорю: о любви? Он смешался, ответа не дал. Я повторила. Тогда он сказал, что не знает. Ну ты, блин, даёшь! Кто за тебя может знать? Это я так сказала, хотя, может, позже, не утром, а вечером, мы тогда как-то друг к другу чуть больше прониклись доверием. Любовь как тема беседы мне нравилась, я проболтала бы дольше, если бы не бежать на работу. О любви, говорю, я могу тебе столько порассказать, что ты обалдеешь. Чего стоит один только Нани, чемпион бодибилдинга по провинции Жирона. После нашего с ним романа я могу о любви лекции с кафедры читать. Он спросил, как давно мы расстались. Да месяца так четыре, ответила я. Это он от тебя ушёл? — спросил Артуро. Я честно призналась, что да, ушёл. Зато теперь у тебя Пепе, сказал он. Я объяснила: Пепе — парень хороший, телёнок, мухи зазря не обидит, но это другое. Артуро (и я до сих пор не решила, хорошо это или плохо), что ему ни расскажешь, конкретного мнения не выражал. Только слушал, воздерживаясь от суждений. Мне лично всё-таки нравится, когда человек занимает позицию — пусть не такую, как у меня, но достаточно определённую. Как-то я стала его звать в «Сирену». Я же не пью, говорит, что мне шляться по барам? Ну, я и там тебе чаю налью, ответила я, но он не пришёл, так что я перестала его уговаривать. Зачем я буду навязываться, пригласила и хватит.

Тем не менее, как-то в «Сирене» смотрю, он сидит. Заварила ромашковый чай, подала (всё как обещала), и после этого он приходил каждый день. Розита, другая официантка, решила, что он мой новый ухажёр. Когда она стала ко мне приставать, я засмеялась в ответ. А потом стала думать, и сделалось вовсе смешно: ну какой же он мне ухажёр? Но мысль почему-то засела, и я поняла, что мне хочется быть его девушкой. Раньше я только два раза имела дело с латиноамериканцами, истории одна неприятней другой, казалось бы, зачем снова вляпываться. Знакомства с писателями я никогда не водила. А тут латиноамериканец, писатель, а я хочу с ним отношений. Уж не говоря, что жить в одном доме с мужчиной намного приятней и легче, когда он тебе не чужой. Но желание быть с ним возникло не из прагматических целей. Возникло — и всё, я сама не вдавалась в детали зачем, почему. Ему тоже ведь кто-нибудь нужен, как мне стало ясно. Я попросила его рассказать что-нибудь о себе. А то что только я всё выкладываю, как на ладони. Но ничего говорить он не стал, только предложил, спрашивай, дескать, что тебя интересует. Ну, я выяснила, что до меня он жил под Мальгратом, недавно из дома ушёл Почему, не сказал. Я узнала, что он разведён, у него сын в Аренис-де-Мар. Он ездил туда по субботам, и мы иногда вместе садились на поезд. Я ездила в Барселону встречаться с Пепе или с другими друзьями из спортклуба «Muscle», а он ездил в Аренис увидеться с сыном. Как-то вечером, когда он сидел в «Сирене» и пил свой ромашковый чай, я спросила, сколько ему лет. Он сказал за сорок, хотя он на столько не выглядел, максимум на тридцать пять, о чём я ему и сообщила. Сколько мне, он не спросил, я сама поспешила сказать: тридцать пять. Ух, не понравилось мне, как напряжённо он улыбнулся в ответ. Как-то закомплексованно. Или ему и правда уже всё равно? Я по природе борец, оптимист, и верю, что человеку страдать вовсе не обязательно. В тот вечер, увидев эту улыбку, я упомянула, не знаю зачем, что вот так никого и не родила (а хотелось), и замуж не вышла, и денег не нажила, за версту видно, а вот не сдаюсь и считаю, что можно добиться и можно построить всё так, чтобы жизнь была в кайф, только нужно стараться, стремиться. Зачем я несла эти глупости?

Я же сама пожалела, как только закрыла рот. Разумеется, он соглашался, конечно-конечно, чего спорить с дурой. Но разговорились. И так с каждым разом всё больше. За завтраком поутру, вечером в «Сирене», куда он отправлялся, закончив рабочий день. А то, кто его знает, в разгар — ведь писатели пишут беспрерывно, я и во сне слышала стук машинки, где-нибудь так в четыре утра. Так вот, мы болтали обо всём на свете. Однажды, глядя, как я работаю со штангой, он спросил почему я увлеклась культуризмом. Что значит почему, спросила я, просто нравится. И давно? — спросил он. С пятнадцати лет, ответила я. А что, ты находишь в этом занятии что-то странное? Неженственное? Ну, всё-таки девушки-культуристки — явление редкое, ответил он. Задевал иногда за живое. Можно было, конечно, ответить, какая я тебе девушка — мягко говоря, взрослая женщина, — но всё, что я сказала, это что популярность культуризма среди женщин с годами растёт. А потом, и опять неизвестно с чего, рассказала, что два года назад — не прошлым летом, а позапрошлым — Пепе раздобыл нам халтуру на дискотеке в Граманете, выступать в шоу. Каждому дали сценическое имя, мне досталась Самсона, и нам полагалось вставать во всякие позы на той же эстраде, где показывали стриптиз, и ещё поднимать штангу, вот, собственно, и всё, но сценический мой псевдоним раздражал меня страшно. Какая я им Самсона! У меня имя есть! Я Тереза Солсона Рильбо. Но что делать, не упускать же такую возможность, платили нам очень неплохо, причём Пепе всё твердил, что такие места посещают рекрутеры — люди, которые ищут моделей для всяких специальных журналов. В нашу бытность на этой работе никто вроде не приходил (нас, во всяком случае, никуда не позвали), но мы со своей стороны делали всё, что положено. Что же тебе не понравилось в этой работе? — полюбопытствовал мой постоялец. Я же тебе объясняю, ответила я после некоторого раздумья, псевдоним был дурацкий. Я не против псевдонимов в принципе, я только считаю, что каждый себе должен сам выбирать. С какой стати Самсона? Я за всю жизнь не додумалась бы так назваться. Силачка-Самсонша! Это же полный отстой! А ты бы как назвалась? — спросил он. Я бы назвалась Ким. В смысле Ким Бейсингер? Я так и знала, что он это спросит. Нет, ответила я, Ким Чижевски. А кто такая Ким Чижевски? Чемпионка нашего вида спорта, ответила я.

В тот же день, только позже, я показала альбом с фотографиями, чтобы ввести его в курс, кто такая Ким Чижевски и бесподобная Ленда Мюррей, а также Сью Прайс, Лаура Креаваль, Дебби Муггли, Мишель Ралабат, Наталья Мурниковейне. А после альбома мы отправились прогуляться по Мальграту — жаль, не было машины, а то могли бы съездить на какую-нибудь дискотеку в Льорет, например, я там знаю кучу народу. Хотя я везде знаю кучу народу. Я же общительная, я сказала, я верю в счастье, а счастье может быть только с людьми. Короче, так мы и сошлись. Как говорится. Каждый из нас уважал чужое пространство и жил своей жизнью, но мы с каждым днём больше и больше общались, установился обычай вести разговоры, и начинала, как правило, я — не знаю, чего так тянуло, и, может, меня соблазняла та мысль, что он писатель. Дальше, демократично, и он что-то рассказывал, так что я сориентировалась в деталях его жизни тоже: узнала, что его оставила жена, что он до безумия любит сына, что когда-то его окружали друзья, а теперь никого не осталось. Он рассказал, что была у него большая любовь в Андалузии, и я всё выслушала терпеливо, а потом сказала, что жизнь — это долгая штука, в ней много любовей. Тут мы первый раз сильно поспорили. Он утверждал, что немного, и процитировал стихотворение, я попросила его записать мне в блокнот, где я помечаю заказы, чтоб выучить наизусть. Стихотворение какого-то француза. В общих словах, там говорилось о грустности плоти, и что им, автором стихотворения, уже прочитаны книги. Все, что бывают. Вот это мне непонятно, заметила я.

Я, к примеру, не так уж и много читаю, но, думаю, даже для тех, кто читает запоем, невозможно прочесть всё на свете. Книжек так много, и даже не вообще книжек, а настоящих, хороших. Их столько написано, целые полки! Можно читать круглосуточно, и всё равно ты их не прочитаешь. Да и среди остальных, не лучших книжек, должно же быть что-то стоящее, не все же они однозначно плохие. Потом заговорили о «грустности плоти», что он хотел этим сказать? Что он перетрахал всех женщин в мире? Что так же, как прочитал книги, все до единой, он переспал с каждой женщиной в мире? Прости, Артуро, сказала я, но всё это такая чушь. Так не бывает. Он начал смеяться, забавно, наверно, ему показалось обсуждать такие вещи со мной: почему не бывает. Бывает. Нет, не бывает, сказала я, разве только в мечтах, а на самом деле мне что-то подсказывает, что небось вообще никаких у него не было женщин. Так мне кажется. И про книги он заливает, вовсе не так много он прочитал, как пытается теперь представить. Я бы и больше сказала, но поддерживать разговор было трудно, мне приходилось выскакивать из-за стойки обслуживать клиентов. Артуро сидел на табурете, и, выбегая, я успевала взглянуть на его склонённую шею, и мне становилось так жалко его, либо искала лицо в зеркале над стойкой бара, за рядами бутылок. Потом смена моя кончалась. И вот один раз, после смены, было часа три утра, мы шли домой, и я предложила завалиться в ночной клуб на побережье, но он сказал, что устал и что хочет домой, и по пути я спросила, ну ладно, допустим я в это поверю, и что же тогда остаётся делать человеку, прочитавшему все книги в мире и перелюбившему всех женщин в мире, то есть, какой выход рекомендует французский поэт. Странствовать, сказал он, не сидеть на месте, на что я вынуждена была заметить, что, если уж мы заговорили о странствиях, посмотри на себя, ты же даже в Пинеду ни разу не выбрался, и он промолчал.

Удивительно, но после той ночи я не могла забыть это стихотворение. Не скажу, чтобы я думала о нём постоянно, но часто. То, что там сказано, не перестало быть чушью, но как её выкинуть из головы? Один раз, не дождавшись Артуро в «Сирене», я уехала в Барселону. Я не контролирую этих вещей: так найдёт иногда желание завалиться куда-нибудь, и делай что хочешь. Вернулась на следующий день, часов в десять утра, в жутком виде. Он сидел у себя, за запертой дверью. Я забралась в постель и заснула под стук его пишущей машинки. В полдень он постучался и, когда я не ответила, просто вошёл и спросил, как я себя чувствую. Ты что, сегодня не работаешь? — удивился он. Да пошли они на хуй. Ладно, я сделаю чай, сказал он. Но ещё до того, как он принёс чай, я вылезла из кровати, оделась, водрузила на нос тёмные очки и вышла в общую комнату. Думала, будет рвать, но не вырвало. На щеке красовался синяк, не удалось ничем скрыть, я ждала, что он спросит, в чём дело, но он не спросил. Из «Сирены» меня не уволили разве что чудом. Вечером захотелось сходить куда-нибудь выпить с друзьями, Артуро отправился вместе со мной. Мы завалились в бар на Пасео Маритимо, подошли мои друзья, потом перебрались в Бланес, потом в Льорет. Помню, в какой-то момент я сказала Артуро, пора перестать заниматься фигнёй, делай то, что ты любишь, а ты же на самом деле любишь только две вещи — сына и свои романы. Ну так вот этим и занимайся. Обсуждать сына он одновременно любил и не любил. Показывал мне фотографию мальчика лет пяти, очень похожего на отца. Везучая ты сволочь, сказала я. Да, везучая, отреагировал он. Зачем ты, дубина, ушёл, дальше губить здоровье, считаешь, ещё не допрыгался?

И отчего не наладить нормальную жизнь, ребёнка забрать, завести себе женщину, чтобы любила по-настоящему? Что любопытно, я знаю, он был не пьян, но вёл себя будто пьяный. Он утверждал, что пьянеет синхронно со всеми, когда вокруг пьют. Или я сама так набралась, что уже не могла отличить, кто действительно пьяный, кто нет.

А ты вообще напивался когда-нибудь? — спросила я его как-то утром. Конечно, ответил он, как любой человек. Хотя в целом я предпочитаю быть трезвым. Заметно, сказала я.

Однажды я подралась с чуваком, он первый ко мне привязался. В «Сирене». Сначала долго хамил, я не выдержала, пойдём выйдем, и ты повторишь что сказал. Я сгоряча не заметила, что он с компанией. Такие промашки меня и погубят. Он вышел за мной, и я тут же взяла его руки в замок и опрокинула его на землю. Дружки попытались вмешаться, но менеджер «Сирены» вместе с подоспевшим Артуро их отговорили. Я ничего вокруг не замечала, пока не появились Артуро и менеджер, но когда их увидела, мне сразу стало, не знаю как выразить, вдруг ощутила свободу — меня любят, меня защищают и прикрывают тылы, значит есть за что, значит нужна, это было прекрасное чувство. А потом и Пепе заявился, случайно совпало, и к пяти утра мы лежали в постели и занимались любовью, и так хорошо на душе. Полное счастье. Потом я закрыла глаза и в уме стала перебирать, сцену за сценой, прошедшую ночь, от всякой гадости и мордобоя до этих прекрасных моментов, и как они перетекали друг в друга, и не было бы одних, не было бы и других, и я думала так и шептала в ухо Пепе разные вещи, и вдруг — бээмц! — вспомнила об Артуро, услышала стук его машинки, и вместо того, чтобы мимолётно подумать «вот хороший парень» или «все мы молодцы, и Артуро, и все остальные», я стала всерьёз размышлять о своём постояльце, о его жизненной ситуации и дала себе твёрдое обещание ему помочь. Утром мы разминались с Пепе, а Артуро смотрел, сидя там, где обычно сидел, и я стала с ним пикироваться. Что я говорила, точно не помню, но смысл, что устрой наконец выходной, что ты пашешь как нанятый, лучше езжай встреться с сыном. Причём я, наверное, так напирала, что он неожиданно взял и поддался, и тут же Пепе предложил подбросить его до Арениса.

В «Сирену» вечером он не пришёл.

И вот, в три утра, возвращаюсь домой и вижу Артуро в телефонной будке на Пасео Маритимо. Я приметила его издалека. У будки столпилась горсточка пьяных туристов, по-видимому телефон не работал. У тротуара стояла машина, дверца распахнута, музыка гремит на полную мощь. Подойдя ближе (я была с Кристиной), я рассмотрела Артуро получше. Задолго до того, как мне стало видно лицо (он стоял спиной, вдвинувшись в будку), я поняла, что если он и не плачет, то вот-вот расплачется. Может, напился наконец? Обкурился? Так и нахлынули эти вопросы, когда я рванула к нему, обгоняя Кристину. На секунду, ловя на себе недоуменные взгляды туристов, я решила, что обозналась. На нём была гавайская рубашка, которую я никогда не видела раньше. Я тронула его за плечо и сказала, Артуро, а я думала, ты сегодня останешься на ночь в Аренисе. Он повернулся и сказал: ох, привет. Потом повесил телефонную трубку и обратился к нам, ко мне и Кристине, которая тоже подоспела к этому моменту. Я заметила, что он не вынул сдачу из автомата. На вид полторы тыщи песет, уж точно не меньше. Дальше, дома, когда мы остались одни, я спросила, что происходит в Аренисе. Всё хорошо, сказал он, жена нашла себе баска, довольна, сын тоже нормально. Ну и? — допытывалась я. Ну и всё. Так кому ты звонил? В ответ он промолчал и слегка улыбнулся. Андалузке проклятой? — не выдержала я, — Этой бабе, которая выносит мозг? Да, сказал он. Ну и что, наговорился? Чуть-чуть поговорили, сказал он, англичане вокруг так галдели, что ничего не понятно. Так что ж ты торчал в этой будке? — удивилась я. — С трубкой в руках.

Он пожал плечами, подумал и заявил, что опять собирался набрать. Звони отсюда, сказала я. Нет, не стоит, а то я подолгу разговариваю, тебе потом счета придут. Ну так и что, ты заплатишь своё, я своё, — предложила я. Так не получится, сказал он, когда придет счет, я надеюсь быть в Африке. Господи, какой же ты идиот, сказала я, всё, не морочь голову, иди звони, я пошла в ванную, стукни мне, когда закончишь.

Приняла душ, намазалась кремом и даже поупражнялась перед запотевшим зеркалом в ванной. Когда вышла, Артуро сидел за столом, перед ним чашка с ромашковым чаем, а для меня — с молоком, настоящий и накрытый блюдцем, чтобы не остыл. Ну, позвонил? Позвонил. И что? Она бросила трубку. Ну и дура, сказала я. Он в ответ фыркнул. Пора сменить тему, подумала я и спросила, как движется книжка. Отлично, сказал он. А можно мне посмотреть? Можно войти в твою комнату и посмотреть? Он удивился, но сказал да. В комнате было не то что бы грязно, но и не то что бы убрано. Постель не застлана, одежда разбросана по полу, книжки валяются. Ну и что, у меня тоже так. Машинку он установил рядом с окном, на маленьком столике. Я стала просматривать испечатанные им страницы. Я не понимала ни слова из того, что он написал, но мне надо было другое. Секрет жизни не в книжках, и я это знаю. И всё же читать хорошо, в этом я с ним согласна, полезная информация и утешение. Вкусы разные, каждый читает своё, он вот книжки, а я журналы: «Muscle Mag», «Muscle & Fitness» или «Bodyfitness». Потом мы разговорились о его великой любви. Я так выразилась, чтобы его подразнить, «твоя великая любовь», он когда-то ее знал девчонкой восемнадцати лет, и вот теперь снова встретил. Поездки к ней в Каталонию дурно кончались. В первый раз, он сказал, поезд чуть не сошел с рельсов. Второй раз он вернулся с температурой под сорок, трясся всю дорогу на полке под одеялом и собственной курткой. И она тебя больного отправила? — спросила я, рассматривая его вещи, их было очень немного. А сама всё думала: не любит она тебя, Артуро. Вслух же сказала, забудь ты ее. Мне самому надо было уезжать, сказал он, к сыну, в Аренис. Мне бы хотелось познакомиться с твоим сыном, сказала я. Он сказал, я же тебе показывал фотографию. Я сказала, что просто не понимаю. Чего ты не понимаешь? — спросил он. Не понимаю, как можно посадить близкого человека на поезд с температурой сорок, даже если я его не люблю, в смысле мы не любовники. В первую очередь я бы позаботилась о том, чтобы он поправился, хоть чуть-чуть, а там пусть едет. А про себя я думала, что иногда чувствую себя виноватой, хотя почему — непонятно, я вроде никому ничего плохого не сделала. Ты хороший человек, сказал он. Я сказала: а ты плохих только любишь? В первый раз она испугалась приехать ко мне и жить вместе, все-таки ей было только восемнадцать лет. Перестань, — оборвала я, — я сейчас действительно разозлюсь. А про себя подумала: она малахольная, а ты идиот. Он сказал: здесь для меня ничего не осталось. Зачем ты устраиваешь мелодраму? — упрекнула я. Я любил ее, сказал он. Прекрати! — сказала я, — Надоело слушать всю эту чушь! Но мы ещё долго говорили про грёбаную андалузку и про сына Артуро. Тебе нужны деньги? — спросила я. Ты уезжаешь оттого, что нет денег? Оттого, что не можешь здесь заработать? Я одолжу. Хочешь, не плати за этот месяц. Или за следующий. Можешь жить так, пока не появятся деньги. У тебя на лекарства-то есть? Ты хоть ходишь к врачу? Или давай тебе дам на расходы, хоть игрушку какую ребенку купи. Только взаймы, когда сможешь — вернешь.

И потом у меня друзья. В игрушечном магазине знакомый.

В поликлинике тоже знакомый. На всё есть решение.

Наутро он снова рассказывал мне историю андалузки, и было похоже, что не спал ночь. Последняя любовь, твердил он. Это с какого же перепугу последняя? — парировала я. — Ты что — покойник? Подобные разговоры доводят меня до помешательства, хочется лезть на голые стены.

Сама же история с андалузкой оказалась чрезвычайно простой. Они познакомились, когда ей было восемнадцать. Впрочем, это-то я уже знала. Она порвала с ним в письме, навсегда оставив у него некое чувство незавершенности, будто никто так и не поставил точку в этих отношениях. Периодически она продолжала ему звонить. Так прошли годы. У каждого своя жизнь, каждый пытался наладить её, как мог. Артуро познакомился с другой женщиной, они полюбили друг друга, поженились, завели ребенка, потом разошлись. И тут он заболел. Он чуть не умер: и с поджелудочной что-то не так, и с печенью что-то не так, плюс язва кишечника. Однажды он позвонил той своей бывшей пассии. С их последнего разговора прошло немало времени, но, видимо, именно потому, что жизнь его так прижала, мочи нет, так захотелось ей позвонить. По имевшемуся у него телефону она давно не жила, он упёрся и разыскал. Эта девка справилась с жизнью не лучше, чем он. Может, хуже. Они снова стали общаться, и ощущение было такое, словно бы и не прошло этих лет. Артуро отправился в гости. Еле стоял на ногах, но решил повидать её. Оказалась она практически в том же состоянии, что и он. Нет, с телесным здоровьем всё было в порядке, но это ей не помешало вести жизнь прикованной к постели ввиду полного неблагополучия с головой. Она привела его в ужас. Типа сходит с ума., по углам ей мерещатся крысы, они бесконечно скребутся, так что ей снятся кошмары, уснуть невозможно, а днём невозможно заставить себя выйти из комнаты. С мужем она разошлась. Её брак оказался такой же трагедией, как и другие любови. В общем, с Артуро они выдержали друг друга неделю. Как раз тогда он возвращался, и поезд едва-едва не сошёл с рельсов. По словам Артуро, машинист остановился посреди поля, и проводники отправились осматривать рельсы, пока не нашли отстающую деталь — какую-то фигулину снизу поезда, которая наполовину отвалилась. Уму непостижимо, как никто не заметил раньше. То ли всё это бредни Артуро, то ли там все были пьяные. Если верить ему, то единственным пассажиром, кто слез вместе с проводниками искать неполадку, был сам Артуро. Наверное, именно в этот момент ожесточенного поиска, что там именно отвалилось под поездом, у него зародилась безумная мысль о побеге. И дальше уже могло быть только хуже: пробыв от силы пять дней в Каталонии, он принялся опять грезить, что надо ехать к любимой, а что еще делать. Названивал ей ежедневно, до семи раз в день, и обычно они либо страшно ругались, либо клялись, что друг без друга не могут. На эти звонки он выбросил кучу денег, и вот, не прошло и недели, опять сидел в поезде на пути к ней. Как бы он ни подслащивал при пересказе, вторая поездка вышла ничуть не лучше первой, а то и ещё более удручающей. Только он почему-то вбил себе в голову, что очень любит грёбаную андалузку. Потом заболел и подался назад в Каталонию, я так и не поняла, она его выпроводила, или он сам не выдержал и решил ехать обратно, но факт остаётся фактом, она дала ему сесть на поезд с температурой сорок градусов, я бы врага своего в таком виде не посадила на поезд, заметила я (хоть у меня их и нету). А он в ответ забормотал: ну, понимаешь, нам надо было расстаться, мы поедом ели друг друга. Заткнись, оборвала я. Она просто не любит тебя. И никогда не любила. Она сумасшедшая девка, и это тебя почему-то цепляет, однако она и не думала тебя любить. В мыслях не было! И в какой-то другой день, когда я снова увидела его в «Сирене», я возобновила этот разговор, добавив: думай о главном. Сын и здоровье. Здоровье и сын. Беспокойся об этом и позабудь посторонние глупости. Странно, что умный мужик может быть таким дураком.

Потом у нас были соревнования по бодибилдингу местного значения, в Ла Бисбале, и я заняла второе место и была жутко довольна собой, задержалась там с одним персонажем по имени Хуанма Пачеко, родом он был из Севильи, служил вышибалой в том клубе, где я выступала, когда-то он тоже был культуристом. Когда я опять добралась до Мальграта, Артуро там не было. На двери я нашла записку, что он вернётся через три дня. Откуда, не написал, но я решила, что поехал к сыну. Однако по здравом размышлении невозможно было не заключить, что для того, чтобы повидаться с сыном, трех дней не нужно. Спустя дня четыре он, правда, вернулся, сияющий как никогда. Желания расспрашивать не было, сам он не стал говорить, куда ездил. Но однажды вечером снова явился в «Сирену», и мы принялись общаться как ни в чем не бывало, как будто в последний раз перед этим встречались утром за завтраком. Он сидел до закрытия, потом мы пошли домой, но хотелось еще пообщаться, и я предложила зайти куда-нибудь выпить, например в бар, где хозяином был мой знакомый, но он почему-то рвался домой. Впрочем, шёл медленно, не торопился. В этот час на Пасео Маритимо нет ни души, легко дышится, только бриз с моря да музыка из близлежащих кафе, которые еще открыты. Я была в разговорчивом настроении, долго ему распиналась про Хуанму Пачеко. Закончив, спросила: ну, что ты думаешь по этому поводу? Имя хорошее, ответил он. На самом-то деле его зовут Хуан Мануэль, призналась я. Да я догадался, что он его выдумал, сказал Артуро. По-моему, это серьезно, добавила я. Он закурил и сел на скамейку, они там стоят, на Пасео. Я села рядом и бесконечно несла чепуху, не в силах заткнуться: мне сделались вдруг совершенно понятны и все его глупые речи, и все деяния, совершенно понятны хотя бы на тот момент. Я сама бы не прочь бросить всё и уехать куда-нибудь в Африку, а перед нами лежало море, вдали огоньки, маленькие трейлеры, я была способна на все и особенно на дальние путешествия. Хорошо бы начался шторм, сказала я. Он откликнулся, не накаркай, похоже и так пойдет дождь. Я засмеялась. И тут же спросила: скажи мне, так чем ты все эти дни занимался? Ничем, сказал он, думал, смотрел кино. Что смотрел? «Сияние»[127], сказал он. Чудовищный фильм, заметила я, я смотрела когда-то давно, всю ночь потом не могла заснуть. А по-моему отличный, не согласился Артуро. Потом мы молчали, смотрели на море. Луну было не видно, а огоньки рыбачьих шаланд уже ушли. Ты помнишь роман, который писал Торранс? — внезапно сказал Артуро. Какой еще Торранс? — удивилась я. Негодяй из фильма, Джек Николсон. Ах, ну да, правильно, эта сволочь писала роман, хотя по правде я как-то об этом забыла. В нем было больше пятисот страниц, сказал Артуро и плюнул в сторону берега. Я никогда раньше не видела, чтоб он плевался. Прости, что-то мне нехорошо, подкатило к желудку, сказал он. Ничего страшного, сказала я. Он исписал пятьсот страниц, хотя всё, что писал, было одно-единственное предложение, изображенное разными способами — то большими буквами, то маленькими, то в два столбика, то с подчёркиванием, но всегда одно и то же и ничего больше. А само предложение ты помнишь?

Я покачала головой: нет, конечно, у меня вообще ужасная память, я помню только топор, и что в конце мальчика с матерью все же спасли. All work and no play makes Jack a dull boy,[128] сказал Артуро. Он был умалишённый, сказала я и, отвернувшись от моря, взглянула на Артуро, сидящего рядом со мной, и вид у него был такой, словно ему вот-вот сделается дурно. А ведь мог бы быть неплохой роман, сказал он. Ты меня пугаешь, отозвалась я, каким образом из бесконечного повторения одной фразы может получиться роман? Это насколько же надо ни в грош не ставить читателя! Вообрази, жизнь и без того паскудна, а тут идешь в магазин, платишь деньги, приносишь книжку домой, открываешь, а там «одна работа» — и ничего больше. Это как если я вместо виски начну разливать по рюмкам холодный чай. Выглядит так же, но мало что надувательство, это людям еще плюнуть в душу, ты не согласен? Меня поражает, Тереза, твой здравый смысл, сказал он, так ты посмотрела, что я пишу? Я вхожу в твою комнату, только когда приглашают, соврала я. Потом он рассказал один сон, хотя, может быть, я ошибаюсь, и сон был рассказан лишь следующим утром, когда я делала зарядку, а он сидел за столом со своим ромашковым чаем и этим выражением лица, будто неделю не спал.

По-моему, сон был отличный, поэтому я и запомнила. Артуро в нем был арабским мальчиком, который, ведя за руку младшего братика, идёт на индонезийский наблюдательный пункт прокладывать коммуникационный кабель по дну океана. Два индонезийских солдата ему помогают. Артуро одет по-арабски. Во сне ему лет двенадцать, а братику шесть или семь. Мать сначала их провожает глазами, но постепенно исчезает, и Артуро с братиком остаются одни, у обоих за поясом эти кривые, короткие арабские кинжалы с широким лезвием. Вместе они тянут какой-то на вид очень кустарный и примитивно скрученный кабель, а кроме того волочат ведерко с густой зеленовато-коричневой жидкостью, которая являет собой некий денежный эквивалент в уплату индонезийцам. Пока они ждут, братишка спрашивает Артуро, какой длины кабель, сколько метров. Метров? — переспрашивает Артуро. — Скажи километров! Деревянный барак — казарма, где они живут, — стоит у моря. Пока они ждут, другой араб, этот постарше, влезает в очередь перед ними, и сначала Артуро, проверив, на месте ли меч, возмущается и собирается наговорить ему гадостей, однако желание быстро проходит, когда старый араб начинает рассказывать всем длинную историю про индонезийских солдат. В ней идет речь о каком-то празднике в Сицилии. И когда Артуро с братишкой услышали этот рассказ, они так обрадовались и воспряли духом, как будто араб читал стихотворение. В Сицилии, там говорилось, есть ледник, сделанный из песка. Собралась разношёрстная публика, и все разглядывают ледник с безопасного расстояния, только двое приблизились: первый влезает на вершину холма, откуда подвешен ледник, а другой дежурит у подножия и ждёт. Потом тот, что сверху, совершает какие-то телодвижения, то ли притопывает, то ли приплясывает, и верхний слой ледника начинает ползти, обрушивая на стоящего снизу целые массы песка. А тот стоит как вкопанный, и на мгновение кажется, что так его и засыпет, но в последний момент он отпрыгивает — очень просто, спасён. Такой сон. Индонезийское небо — зеленое, небо Сицилии — белое. Столь внятный сон приснился Артуро впервые за долгое время. Та Индонезия и та Сицилия, что он видел во сне, вероятно происходили с другой планеты. По-моему, сказала я, этот сон обещает тебе перемену в судьбе. Я уверена, к лучшему. Знаешь, кто был твой братишка из сна? Догадываюсь, сказал он. Твой же собственный сын! Когда я об этом сказала, он улыбнулся. Но прошло несколько дней, он опять заговорил об андалузке.

Я болела и только сказала, чтоб он отъебался. Теперь вот жалею. Даже при том, что оно ничего не меняло, не надо мне было так резко. Кажется, я еще не унялась и прибавила про ответственное отношение к жизни. Дескать, я лично верю в отдельные вещи, за них вот и надо держаться, чтобы и дальше дышать. И, наверное, со стороны показалось, что я очень зла на него. Только это неправда. Он и не рассердился ничуть.

А в ту ночь не пришел ночевать. Почему я запомнила, в тот самый вечер Хуанма Пачеко приехал ко мне. Ему полагался один выходной в две недели, и он приехал в Мальграт, чтоб со мной провести этот день. Мы вошли в мою комнату и попытались заняться любовью. И ничего у меня с этим не выходило. Пробовала много раз, и хоть тресни. Может быть, от того, какой слабый был у Хуанмы мышечный тонус, ведь он давно не занимался. А, может, сама виновата. Я всё отвлекалась и бегала в кухню попить. И однажды, когда выбегала, вдруг заглянула к Артуро. Машинка его на столе, рядом стопка бумаги. Ещё до того, как взяла ее в руки, я вспомнила фильм «Сияние» и содрогнулась. И все же Артуро-то не сумасшедший, и я это знала. Я обошла комнату, приоткрыла окно, села на его койку, услышала в коридоре шаги. Лицо Хуанмы Пачеко возникло в дверном проеме. Он спросил, что происходит. Ничего, всё нормально, сказала я, просто думаю, а потом только увидела собранные чемоданы и поняла, что он уезжает.

Он подарил мне четыре книги, которые я так до сих пор и не прочитала. Через неделю мы распрощались, и я проводила его до станции.