Хоаким Фонт, улица Колима, район Кондеса, Мехико, август 1987 года. Свобода — натуральное число. Когда я вернулся домой, там уже всё поменялось. Жена больше в нём не жила, моя дочь Анхелика заняла спальню вместе с сожителем, театральным режиссёром чуть постарше меня. Младший сын, наоборот, ушёл из дома во флигель, где жил теперь с девушкой с индейскими чертами лица. Они оба с Анхеликой целыми днями работали, хотя зарабатывали мало. Моя дочь Мария жила в меблированных комнатах у Памятника революции и с ними почти не общалась. Похоже, моя супруга снова вышла замуж. Режиссёр оказался вполне обходительный. То ли бывший соратник, то ли ученик Старого Верняка, он был нищ, неудачлив, но со дня на день грозился поставить такое, что даст ему славу и деньги. Любил поговорить об этом за ужином. Подружка моего сына, напротив, не открывала рта. Мне она понравилась.

Первую ночь я спал в гостиной. Постелил на диван одеяло, лёг и закрыл глаза. Звуки, шумы, всё как будто осталось как прежде. Но я ошибался. В них появилось что-то неуловимо иное, а что, я не мог разобрать, и это иное мешало мне спать. Я сидел на диване, полузакрыв глаза, перед включённым экраном, и так проводил ночь за ночью.

Потом въехал в бывшую комнату сына и повеселел. Думаю, оттого, что она сохраняла атмосферу счастливого и беспечного отрочества. Не знаю. Прошло три дня, и комната пахла уже только мной, то есть старостью и безумием, и всё вошло в прежнюю колею. Я был подавлен. Не знал, чем заняться, сидел час за часом и ждал в пустом доме, когда мои дети вернутся с работы и будет с кем перемолвиться словом. Иногда звонил телефон, я брал трубку. Алло, с кем я говорю? Ни меня никто не узнавал, ни я никого.

Вернувшись, на той же неделе я начал гулять по кварталу. Сначала недалеко, вокруг дома и сразу обратно. Но постепенно вошёл во вкус, стал чувствовать себя более уверенно и с каждым разом всё больше удалялся от дома. Квартал изменился. Два раза на меня напали. В первый раз мальчики, дети, вооружённые кухонными ножами. Во второй раз постарше. Не обнаружив денег в карманах, избили. Но я уже так давно не чувствую боли, что мне всё равно. Среди прочего, этому я научился в «Обители». Вечером Лола, подружка сына, обработала раны йодом и посоветовала не ходить в определённые места. Я сказал ей, не страшно, ну иногда поколотят. Приятно быть битым? — спросила она. Нет, не приятно, ответила ей, каждый день мне бы вряд ли понравилось.

Как-то вечером режиссёр сказал, что ИНБА даёт ему грант. Мы решили отпраздновать. Сын с подружкой купили бутылку текилы, а дочь с режиссёром занялись приготовлением праздничного стола, хотя, если начистоту, готовить они не умели, ни тот, ни другой. Не помню, что подавали. Еду. Я съел всё, что мне положили. Но вкусно не было. Вот кто умел такие вещи, так это моя жена, но она жила теперь в другом месте, и ей было не до наших импровизированных застолий. Я как сидел за столом, так вдруг задрожал. Помню, дочь спросила, не заболел ли. Ничего страшного, просто замёрз. Я сказал ей чистую правду, с годами я стал мерзляком. Рюмка текилы бы это поправила, но мне нельзя ни текилу, ни вообще алкоголь. Так я и трясся от холода, ел и слушал, о чём говорят. Разговор шёл о лучшем будущем. О пустяках, но по сути — о лучшем будущем. Это будущее не включало ни сына, ни меня, ни подружку сына, но и мы улыбались, произносили слова и строили планы.

Через неделю в связи с сокращением бюджета закрыли отдел, который должен был выделить грант, и режиссёр остался ни с чем.

Я понял: пора что-то предпринимать. Я стал предпринимать. Позвонил кое-каким старым друзьям. Сначала никто не мог вспомнить, кто я такой. Куда ты пропал? Где ты прятался всё это время? Что у тебя происходит, как жизнь? И я говорил, недавно вернулся из-за границы. Средиземное море, какое-то время в Италии, какое-то время в Стамбуле. Смотрел здания в Каире, обещающая архитектура. Обещающая что? Преисподнюю, ад на земле. Как в Тлателолько, но зелени больше. Как Сиудад Сателите, но без водопровода. Как Нецахуалкойотл. Архитекторов надо бы всех удавить. Был в Тунисе и в Маракеше. В Марселе. В Венеции. Во Флоренции. В Неаполе. Счастливый ты, Квим, человек, нафига ты вернулся? Мексика катится ко всем чертям, ты следишь вообще за новостями? И я говорил, что слежу, что я в курсе, что дочери слали газеты, но моя родина — Мексика, я без неё не могу. Сколько ни езди, а жить надо дома. Да ладно, Квим, ты, что ли, серьёзно? Совершенно серьёзно. Серьёзно? Клянусь, совершенно серьёзно. Сижу так, обедаю, передо мной Средиземное море, яхточки эти в типично европейском духе, а у меня слёзы вдруг на глазах, так хочется в Мехико. Я всегда знал, что вернусь. И кое-кто говорил: а разве ты не лежал в психиатрической больнице? И я говорил: лежал, но давно, а как вышел, так сразу поехал развеяться. По предписанию врача. И они все смеялись остроте — не этой, так какой-то другой, я всегда уснащал свой рассказ массой забавных историй, и все говорили, ну ты, Квим, даёшь, и тогда, не зевая, я тут же осведомлялся, куда бы пристроиться на работу, не посоветуют ли они какое-нибудь местечко в архитектурном бюро, что угодно, на время, попривыкнуть к идее, что надо найти что-то солидное и постоянное, и они обычно отвечали, что с работой сейчас неважно, архитектурные бюро закрываются одно за другим, Андрес Дель Торо уехал в Майами, Рефугио Ортис де Монтесинос обосновался в Хьюстоне, так что ты понимаешь, и я понимал больше, чем они думали, но всё звонил и звонил, доставал до печёнок своими увлекательными похождениями в ином, безоблачном мире.

Благодаря проявленному упорству я нашёл себе место чертёжника в бюро у одного незнакомого архитектора Он был мальчишка, едва начинал и, узнав, что я не чертёжник, а архитектор, очень ко мне проникся. По вечерам, закрыв лавочку, мы шли в бар на Амплиасьон Попокатепетл, недалеко от улицы Кабрера. Бар назывался «Судьба», эль дестино, и там мы проводили время за разговором об архитектуре и о политике (парень оказался троцкистом), о путешествиях и о женщинах. Звали его Хуан Аренас. У него был партнёр, с ним я почти не сталкивался, сорокалетний толстяк, тоже архитектор, но впечатление производил какого-то сотрудника спецслужб и в бюро появлялся редко. Всё бюро практически состояло из нас двоих, меня и Хуана Аренаса, работы у нас почти не было, а поговорить мы оба любили, так что, по большому счёту, сидели весь день и разговаривали. Вечером он подвозил меня до дому, и когда я смотрел по сторонам из машины на тихо угасающий кошмар нашего города, мне иногда казалось, что Хуан Аренас — моя счастливая инкарнация.

Однажды я пригласил его в гости. В воскресенье. Дома никого не было, я сварил суп и зажарил омлет по-французски.

Ели мы в кухне. Было приятно сидеть, слушать птиц, слетевшихся в сад, смотреть на Хуана Аренаса — простой, хороший парень, уписывал мой омлет за обе щеки. Сам он жил один. Он был не из Мехико, а из Сиудад Мадеро, подчас ему приходилось трудно в большом городе. Чуть позже пришла моя дочь со своим сожителем, мы сели смотреть телевизор, играть в карты. По-моему, Хуанито понравилась моя дочь, и визиты его участились. Периодически я предавался мечтам, как все вместе мы жили бы под одной крышей, в моём доме на улице Колима — мои обе дочери, сын, режиссёр, Лола, Хуан Аренас. Моя жена — нет, её я не представлял живущей с нами. Только в жизни всё получается совсем не так, как это видится в мечтах, и в один прекрасный день Хуан Аренас с партнёром закрыли бюро и скрылись в неизвестном направлении.

Пришлось снова звонить старым друзьям, снова просить об одолжении. По опыту я уже знал, что искать надо место чертёжника, а не архитектора, так что вскорости снова вкалывал, на этот раз в бюро в Койоакане. Однажды начальство меня пригласило на общее сборище. Так не хотелось тащиться в метро, ехать домой, где никого нет, никто не ждёт, поэтому я принял приглашение и поехал. Собирались относительно недалеко от меня. В течение нескольких первых минут я узнал дом. Я подумал, что здесь бывал. Впрочем, необязательно — все дома определённой эпохи, тем более в одном районе, похожи друг на друга как две капли воды, так что я успокоился и прямиком отправился в кухню, поскольку с завтрака ничего не ел. Не знаю, что со мной сделалось, но я вдруг оголодал, что случается редко. Оголодал, расчувствовался почти до слёз и радовался в то же время.

Так вот, вбежал в кухню, а там стояли двое мужчин и одна женщина и оживлённо беседовали о покойнике. Я сделал себе бутерброд с ветчиной, проглотил, запил двумя глотками кока-колы, чтоб промыть горло. Хлеб оказался очень чёрствый.

Но всё равно вкусно, я сделал другой, теперь с сыром, жевал в этот раз медленно, на совесть, и улыбался, как не улыбался уже много лет. Эти трое — мужчины и одна женщина — увидели, что я улыбаюсь, и тоже улыбнулись, я подошел поближе и услышал, о чём они говорят: они говорили о похоронах старого моего приятеля-архитектора, который умер, и в этот момент мне показалось уместным сказать, что и я его знаю. Вот, собственно, всё. Они говорили об умершем, которого я тоже когда-то знал, а потом, надо думать, заговорили о чём-то другом, но этого я уже не дождался, а вышел в сад, где росли пихты и розы, подошёл к железной решётке и стал смотреть на проезжающие машины. И увидел свою «импалу» 74-го года, сильно потрёпанную временем: вмятины на боках, на дверцах, облупившаяся краска, — она ехала медленно, можно сказать, волочилась, как будто искала меня на улицах Мехико, и произведённый эффект был таков, что я затрясся, вцепившись руками в решётку, чтоб не упасть. Разумеется, я не упал, но упали очки, соскользнули с носа и свалились куда-то в кусты или в розы, не знаю куда, я только услышал звук падения, понял, что не сломались, и успел подумать — пока буду наклоняться, «импала» проедет, но без очков как же я рассмотрю, кто за рулём этого автомобиля-призрака, моего автомобиля, утраченного в последние часы 75-го, в первые часы 76-го года? А если я не рассмотрю, кто сидит за рулём, к чему мне тогда было видеть эту «импалу»? Тогда мне пришла в голову удивительная мысль. Я подумал: упали очки. Я подумал: вплоть до самого этого момента я не замечал, что теперь ношу очки. Я подумал: а вот теперь я осознал перемены. Мысль, что теперь, чтобы видеть, я должен смотреть сквозь стёкла с диоптриями, так напугала меня, что я наклонился, нашёл очки, разогнулся, надел (как весь мир вокруг изменился!). «Импала» всё ещё была там, из чего заключаю, что действовал я с быстротой, присущей лишь некоторым породам умалишённых, и через эти очки, которые минуту назад я не знал, что ношу, я вперился в темноту, искал профиль водителя, одновременно желая и страшно боясь рассмотреть, потому что кого, кроме Сесарии Тинахеро, утерянной поэтессы, мог я увидеть за рулём автомобиля, который любил больше всего на свете, который столько для меня значил, и которым я так мало успел насладиться. Но вела не Сесария. На самом деле, никто не сидел за рулём! Верю, что так. Хотя я тут же вспомнил, что сами машины не ездят, наверно и там, за рулём этой рухляди, тоже сидел мужичонка, такой же, как я, невысокий, несчастный, задавленный. Я пошёл к дому, неся этот груз на плечах, и вернулся к гостям.

Но сначала остановился на полпути, озарённый новой мыслью, и даже стал разворачиваться, хотя «импала» давно проехала, даже уже не играя в прятки: вижу-не вижу, не вижу-но воображаю. Во тьме улица превратилась в сложенную головоломку, где не хватало отдельных кусочков — в частности, на удивление, одним таким недостающим кусочком был я. Всё, «импала» исчезла с концами. Так же непостижимо я тоже с концами исчез. А теперь вот «импала» пришла мне на ум. Это я пришёл в разум.

Тогда я вдруг понял, смиренно и не рассуждая, и очень по-мексикански, что всем правит случай, и не уцелеет никто, и уж точно не я, может, самые ловкие какое-то время продержатся на плаву, но недолго.

Андрес Рамирес, бар «Золотой рог», ул. Авенир, Барселона, декабрь 1988 года. Поверьте, Белано, и я в своё время был неудачником. Давным-давно, в семьдесят пятом, уехал из Чили. Как сейчас помню, пятого марта спрягался в грузовом отсеке судна «Неаполь» и в восемь часов отплыл зайцем, слабо себе представляя конечный пункт назначения. Ну, рассказом о перипетиях этого плавания я утомлять вас не буду, скажу только, я был на целых тринадцать лет моложе, чем сейчас, и вырос в Сантьяго. В наших кварталах, в Систерне, я был известен под именем Майти Маус, зверюшка упорная и боевая. Как же эти мультфильмы мне скрасили детство! Одним словом, к тяготам путешествия я был готов по крайней мере физически. Остальное неважно — голод, страх, морская болезнь, неизвестность, а если что и известно, то как-то не в лучшую сторону. Слава богу, в таких ситуациях всегда подворачивается добрая душа: нет-нет кто-нибудь подойдёт к водостоку и даст кусок хлеба, а то и бутылку вина или миску, наполненную макаронами, дальше же — полная вольница думать о своих делах. Раньше-то всё это было непозволительной роскошью, в огромном городе надо вертеться, а под лежачий и мыслящий камень вода не течёт. Таким образом, к Панамскому каналу я методично перебрал в голове всё, что связано с детством (когда сидишь в трюме, методичность способствует), а уж оттуда — то есть, всю протяжённость Атлантического океана (ох, как далеко занесло меня от многолюбимой родины и американского континента, где я, в принципе, нигде и не побывал, но всё равно ведь родной!) — оттуда я приступил к юности и в заключение сделал вывод, что всё надо к чёрту менять. Не знаю как, не знаю, куда это всё заведёт, но в результате возникло твёрдое убеждение, что менять надо. На самом деле, знаете, это способ убить свалившееся на тебя время, не доведя себя до ручки физически и морально. Как способ, такое времяпрепровождение не лучше, не хуже любого другого, оно помогло мне не спятить после такого количества суток в сырой гулкой тьме, какого и врагу своему вряд ли кто пожелает. Но как бы то ни было, в конце концов мы причалили в лиссабонском порту, и мысли мои потекли в совершенно другом направлении. Первым делом, что вполне логично, мне захотелось сойти с корабля. Однако ушлые итальянские моряки (они меня время от времени подкармливали) предостерегли меня против такого шага. Португальский пограничный контроль, это вам не фунт изюму, что суша, что море. Пришлось потерпеть, и ещё двое суток — мне они показались неделями! — я вынужден был заседать в пустой бочке и слушать, как изо всех трюмов, из разверстой китовой глотки нашей посудины, длинно гудят голоса. Я с каждой минутой всё больше изнемогал от дурноты, нетерпения, приступов дрожи, которая била меня неизвестно с чего, и, наконец, дождался момента, когда мы снялись с якоря и оставили позади работящую португальскую столицу. В своих лихорадочных грёзах я представлял её как чёрный город: люди, все поголовно одетые в чёрное, куча домов темно-красного дерева, чёрного мрамора, тёмного камня. Меня и во сне била дрожь, и, наверное, снился Эйсебио, эта пантера среди футболистов (как он играл на чемпионате 66-го в Англии! да-да, том самом, где с нами, чилийцами, поступили по-скотски)… Может быть, этот образ Эйсебио и навёл меня на чёрный город?

Потом мы снова пустились в плавание и обогнули Пиренейский полуостров, а я всё страдал от дурноты. Парочка итальянцев вытащила меня на палубу, чтобы я чуть-чуть отдышался. Я увидел вдали огоньки и спросил, что это такое, какая часть света, настолько недоброго лично ко мне. Африка, буднично отвечали они. Дрожь охватила сильней, чем во все предыдущие дни. Припадки сделались такие, будто я бьюсь в эпилепсии, хотя это была только дрожь. Итальянцы посадили меня на палубе и отошли в сторонку, как люди, отлучившиеся от постели больного выкурить сигарету. Один итальянец твердил: если помрёт, лучше выбросить за борт. Другой соглашался с одной оговоркой: может, ещё не помрёт. Я хоть не знаю итальянского, разобрал чётко. Всё-таки родственные языки. Вы, Белано, небось испытали всё это на собственной шкуре, зачем мне вдаваться в детали.

Жажда жизни, стремление выжить, инстинкт подсказали собраться с силами и ободрить моих доброхотов, что я не помру. Я в порядке, в какой мы идём сейчас порт? Я дополз назад в трюм, свернулся в углу и заснул.

К Барселоне мне сделалось лучше. На вторую ночь я тихонько сошёл с корабля и миновал паспортный контроль, прикинувшись грузчиком ночной смены. Обут-одет, в носках припасено десять долларов, жизнь бывает прекрасна и удивительна, и каждый раз по-разному — никогда не забуду момент, когда предо мной разостлалась барселонская Рамбла! Её бульвары и улочки так и раскрылись навстречу, словно объятия женщины — первый раз видишь, но сразу же знаешь, что эта — твоя. Вся мечта твоей жизни! Без блефа, Белано, работу я разыскал в первые три часа. Имей пару рук, не ленись — вот и всё, что потребно чилийцу, чтоб уцелеть в любой части света, как мне на прощанье сказал мой отец. Хорошо б набить морду старому сукину сыну, однако сейчас не об этом. Верно одно: к концу этой незабываемой ночи, едва перестав шататься от длительной качки, я уже мыл посуду в заведении «У тёти Хоакины» на улице Эскудильерс. В пять утра, усталый, но довольный, вышел с работы и отправился на розыски пансиона «Кончи» (одно название чего стоит). Пансион присоветовал парень из Мурсии, другой посудомой, он там жил.

Два дня я пребывал в пансионе, однако пришлось выметаться в срочном порядке, когда дело дошло до предъявления документов, потому что всех проживающих они обязаны регистрировать в полиции. Неделю я обретался «У тёти», пока штатный посудомой не вылечился от гриппа, а потом пришлось обойти множество пансионов и меблированных комнат на улице Оспиталь, на улице Пинтор Фортуни, на улице Бокерия и, наконец, на Хунта де Комерсио. Мой назывался «Амелия» (это название много нежней и красивей), и там, при условии делить комнату с двумя другими жильцами и безропотно прятаться в платяном шкафу с двойной стенкой каждый раз, как нагрянет полиция, документов не требовали.

Первые несколько недель в Европе, как нетрудно догадаться, я то искал, где повкалывать, то находил и вкалывал. Надо было платить за жильё и кормиться. В плаваньи голод утих и умерился, здесь же, на твёрдой земле, этот мерзавец так разыгрался, каким я его и не помнил. При этом в процессе ходьбы (иду, скажем, из пансиона или же из ресторана назад в пансион) со мной начало что-то происходить. Я сразу это заметил. Не хвастаясь, я человек наблюдательный и к переменам в себе, и вовне. Пустячок, но я забеспокоился. На моём месте вы тоже бы разволновались. Изложу суть: иду, скажем, по Рамбле, весёлый, довольный, забот полон рот, но нормальных таких, как у всех, — и вдруг в голове начинают выпрыгивать цифры. Допустим, сначала 1, потом 0, потом снова 1, ещё раз 1, снова 0, ещё один 0, потом снова 1 и так далее. Сначала я думал, что тронулся в трюме «Неаполя». Но в остальном-то всё было прекрасно! Питался я хорошо, до ветру ходил регулярно, спал без задних ног свои шесть-семь часов, абсолютно здоров — голова, и та не болела. Трюм не особенно мне повредил Что ж тогда? Ностальгия заела? И то сказать, сменил страну, континент, полушарие, люди другие, вокруг всё другое. Или нервная какая болезнь, сумасшедших у нас в роду хоть отбавляй (в основном, чего греха таить, от белой горячки). И всё же как-то неубедительны все объяснения, так что я просто смирился. Привык. Главное, цифры всегда появлялись во время ходьбы, то есть когда я не занят. Когда я работал, жевал или пытался заснуть в комнатушке с двумя соседями, цифры не возникали. Впрочем, особенно долго гадать не пришлось, так как скоро моё недоумение разрешилось. Один раз парень на кухне отдал мне билет, чтобы поставить в футбольном тотализаторе, у него были лишние. Я почему-то не стал сразу там заполнять, а понёс этот билет в пансион. И вот возвращаюсь по Рамбле, народ уже схлынул, а в голове крутятся цифры, и надо мне было связать эти цифры со ставками! Тут же я вошёл в бар на Санта-Монике, спросил кофе и карандаш. А цифры возьми да и выскочи! Вылетели из головы! Однако стоило выйти, опять началось: вот окошко киоска — это ноль, вот дерево — это один, вот алкаши — это два, и так четырнадцать раз, только под рукой не было чем записать. Тогда я не пошёл в пансион, как обычно, а развернулся и потопал обратно по Рамбле. Ну, как будто я только что встал и всю ночь готов расхаживать взад и вперёд! В киоске рядом с рынком Сан-Хосе купил себе ручку. Пока покупал, цифры опять прекратились, как наваждение какое. Снова тронулся по Рамбле, в голове пусто, говорю с полным знанием дела — поганейшее ощущение. И вдруг бац! Опять цифры! Достал билет и стал отмечать. Ноль — это X, тут не нужно быть гением, чтобы сообразить, 1 — это 1, а 2, в голове появлявшаяся очень редко, — всё та же 2. Легкота! К станции метро Плаза Каталунья я держал в руке заполненный билет. Чёрт так и толкал меня под руку перепроверить. Я повторил тот же путь, шаг за шагом: снова побрёл по Санта-Монике, держа билет в нескольких сантиметрах от глаз и сверяя, те же ли числа сейчас возникают в моей голове, что отмечены в этом «счастливом» билете. Нисколько! Я так же отчётливо видел, как вспыхивают единицы, двойки, нули, но в совершенно другом порядке, цифири мелькали с нечеловеческой скоростью, где-то к Лицею я даже дошёл до того, что отметил невиданную раньше цифру, а именно 3. Тогда я оставил всё это предприятие и отправился спать. Пока раздевался в тёмной комнате, слушая, как храпят незадачливые соседи, успел подумать, так недолго и сойти с ума, чуть не сел в кровати и не разразился гомерическим хохотом.

На следующий день я сдал в тотализатор билет и ещё через три дня оказался одним из девяти счастливцев, правильно заполнивших все четырнадцать граф. И немедленный страх: хрен я что получу! Я же здесь незаконно! Кто на себе это не испытал, не поймёт. Побежал к адвокату советоваться. Сеньор Мартинес, так его звали, из Аора-дель-Рио, поздравил с удачей и поспешил успокоить. В Испании, объяснил он, сын Латинской Америки, он никогда не чужой, хотя, безусловно, при въезде указанный сын и нарушил процедуру, установленную законом. Всё, что нужно, так это поправить! Вслед за чем вызвал корреспондента газеты «Ла Вангардия», тот задал пару вопросов, щёлкнул меня так и сяк, и на следующий день я проснулся звездой. Знаменитостью. Две или три газетёнки (это только из тех, что я знаю) тиснули материал, «нелегал сорвал куш», под таким заголовком. Вырезки я сохранил и отправил в Сантьяго. Меня приглашали на радио брать интервью. За неделю меня узаконили: из человека без документов я превратился в субъекта с видом на жительство сроком три месяца, правда без права работать, однако Мартинес не покладал рук. Выигрыш составил девятьсот пятьдесят тысяч песет, по тем временам ого-го, и хотя тысяч двести из них отсосал адвокат, я стал богачом. Богачом и звездой! Что хочу, то и делаю! Я сгоряча чуть не уехал в Сантьяго. А что, деньжищ с головой, чтобы заняться там собственным бизнесом. Но, образумившись, всё же решил тысяч сто обменять на доллары и послать матери, а самому задержаться. Не упускать же момент, когда сладкий бутон Барселоны передо мной, извините за выражение, развернул лепестки. Надо к тому же учесть, что шёл семьдесят пятый год, и на родине, в Чили, всё было не очень-то розово. Прочь сомнения, подумал я, негоже отступать от принятых решений. После ряда препятствий, вполне устранимых деньгами и некоторой тактичностью к ближнему, мне выдали в консульстве паспорт. Я сохранил место жительства, свой пансион, только комнату взял попросторней и чтобы проветривалась хорошенько. (Как эти люди забегали! В моём лице пансиону «Амелия» привалило такое же счастье, как мне — футбольная ставка). Но вот работу пришлось оставить. Из посудомоев я сразу уволился, стал неторопливо искать, что бы больше отвечало моим интересам. Спал до двенадцати или до часу. Потом просыпался и шёл в ресторан на Фернандо или ещё в один, улица Хоакина Косты, держали его близнецы, неплохие ребята. Позавтракав, шёл прошвырнуться до площади Каталунья, гуляя проездом Колумба, по Паралело до улицы Лаэтана, присаживаясь за уличным столиком выпить чашечку кофе, что-нибудь лёгкое перекусить из кальмаров и всё в этом духе, бокальчик вина за газетным разделом «Новости спорта», а там заодно и подумать, какой предпринять следующий шаг… Впрочем, в глубинах души мне отлично известный. Я хоть и не много учился, бездельничал в школе и скакал по верхам, я только вслух мало что говорил, соображал же прекрасно, имел представление о многом, вплоть до Декарта. Не только Декарта, я думал про Андреса Бельо^{81}, Артуро Прата^{82}, про всех кузнецов нашего общего счастья на узкой и длинной полоске земли под названием Чили. Но в поле дверь не поставишь, что толку мудрствовать, я слишком хорошо знал, чего на самом деле хочу. Не работать же в самом деле! Нет, отнюдь не работать, а ещё раз выиграть лотерею любыми доступными средствами, а ещё лучше — доступными мне одному. Не смотрите на меня как на сумасшедшего, я прекрасно и сам понимал, на что замахнулся, — данная страсть дерзновенна, как выразился бы Лючо Гатика[39],— и всё же не мог совладать с тайным желанием опять испытать действие механизма, сокрытого от моего понимания. Где происходит внушение? На каких уровнях сознания? Кто мне диктует? Может, у меня дар? Или так думать — сплошное невежество? Пустили меня к Средиземному морю, чушку из третьего мира, а я рассуждаю, как суеверная бабка. Случайность? Судьба? Ну, повезло человеку, совпало: крутилась фигня в голове после всех туристических потрясений по первому классу — и совпало, чего там, казалось бы, ещё копать?

Не могу передать, как измучился. И в то же время мне всё было пофигу — знаю, что вроде бы парадокс, но тем не менее, — я забросил идею искать работу, я даже объявления в «Ла Вангардии» читать перестал (а их там печаталась уйма) и всё хотел ещё раз попробовать, но вот беда — цифры-то в голове как отбило! С самого времени выигрыша я перестал бредить цифрами. Можно сказать, потрясение вправило мозг. И вот однажды, кормя голубей в парке де ла Сиудадела, я прикидывал, как бы получше обделать все эти делишки, и пришёл к решению. Если цифры не идут сами, отправимся в логово, будем тащить их за хвост, как бы ни упирались.

Методы я испробовал разные. Некоторые профсоображения заставляют меня о них умолчать. Нет, не умалчивать? Что ж, мне не жалко, могу рассказать. Начал с домов. Идёшь, например, по Олегер и Кадена и отмечаешь, один за другим, каждый подъезд. Справа пусть будет 1, слева 2, X — это встречные люди, но только те, что посмотрят внимательно. Безрезультатно. В качо[40] играл сам с собой, ходил для этого в бар на Принсеса, назывался он «Южный крест», его уже не существует, а тогда держал аргентинец, мой хороший знакомый. Тоже безрезультатно. В другие разы я нарочно не вылезал из постели — в голове пусто, и я нагнетал, нагнетал ощущение цифр и приманивал, приманивал, а они не шли, ни одна поганая единичка, тесно сплетавшаяся в сознании с прямой, как струна, рекой бабла. Со времени выигрыша прошло три месяца, я спустил больше пятидесяти тысяч песет на бессмысленные упражнения с тотализатором, и тут только понял. Не в том районе считаю! Вот и вся наука. Я исчерпал номера Старого города, пора двигаться дальше. Начал бродить по Эсканче — что за район! Ведь раньше-то я не совался дальше площади Каталунья, границы Ронды Универсидад никогда не пересекал, разве только случайно. Что за волшебный район, я тогда и не знал, никогда не ходил там свободно, открывшись глазами, ушами, собой, никогда раньше не становился там живой антенной.

В первые дни я ходил только по Пасео-де-Грасиа, а возвращался по Бальмес, но, осмелев, стал осваивать и прилежащие улицы — Дипутасьон, Консехо-де-Сьенто, Арагон, Валенсию, Майорку, Провенсу, Росейон и Корсегу. Их секрет заключается вот в чём: они ослепительны и в то же время уютны, как старые знакомые. Ходил я там то по прямой, то бессчётным зигзагом, и, дойдя до Диагональ, разворачивался и шёл обратно. Со стороны я, наверное, выглядел как сумасшедший. Даже если они заблудились, нормальные люди выглядят по-другому. Хорошо, что и в те времена Барселона славилась своей манерой не обращать внимания на чудаков, с этим здесь всегда всё было в порядке. Купил себе необходимое снаряжение (сумасшедший-сумасшедший, а сообразил, что в одежонке, воняющей пансионом 5-го округа, лучше сюда не соваться) и прогуливался в белоснежной рубашке, галстуке с эмблемой Гарварда, в голубом свитере с открытым горлом и вырезом в виде буквы V, чёрных брюках со стрелкой, единственно что позволял — ботинки-мокасины, старые мои, потому что ну его нафиг страдать за элегантность, все ноги собьёшь.

Первые три дня без толку. Цифры буквально зияли отсутствием. Тем не менее, что-то во мне продолжало упорствовать и не давало покинуть кварталы, найденные столь удачно по всем остальным ощущениям. На четвёртый день шёл по Бальмес, поднял глаза к небу и вдруг увидел на башне собора надпись «Ora et labora»[41]. Не могу сказать конкретно, что меня в ней привлекло, но я что-то почувствовал — будто бы то, к чему я стремлюсь, чего так безумно и страстно желаю, оно уже близко. Сделав ещё несколько шагов, увидел другую башню. На этой было написано: «Tempus breve est»[42]. Рядом с надписями красовались геометрические рисунки, вызывая смутные ассоциации с математикой. Для меня — проступивший ангельский лик. С того самого момента церковь сделалась центром всех моих блужданий, но внутрь я себе запретил заходить.

Однажды утром, как и было рассчитано, вернулись цифры. Они поначалу бесили отсутствием логики, но постепенно прорисовалось и это — отдаться, не ища никакой связи ни с чем. На неделе три раза сдавал билеты (по четыре двойных) и купил ещё два лотерейных. Никакой уверенности, что я правильно расшифровываю «послания», не было и в помине. Самую малость выиграл по одному билету — совпало тринадцать, а не четырнадцать. В простую лотерею — ничего. На следующей неделе в простую не стал, ограничился ставкой на футбол, угадал все четырнадцать номеров и сорвал пятнадцать миллионов. Как переменчива жизнь! В мгновение ока я стал обладателем такого богатства, о котором и не помышлял! Приобрёл бар на улице Кармен и выписал маму с сестрой, Сам я за ними не полетел, на меня вдруг напал страх: а что, если мой самолёт разобьётся? Что, если в Чили я вляпаюсь в какую-нибудь заваруху, и меня убьют? На самом деле, я не мог заставить себя даже выйти из пансиона «Амалия»: неделю проторчал в комнате, устраивая дела по телефону, но и тут старался поменьше болтать, чтобы не сказать лишнего и не угодить в сумасшедший дом, — так я сам трепетал перед разбуженной мной силой! С приездом родных я подуспокоился. В этом смысле ничто не сравнится с заботами матери. Она тут же спелась с хозяйкой, и в считаные дни обитатели пансиона уже поглощали её эмпанады и прочие пирожки, а она всё пекла и пекла — откормить, пожалеть, приласкать, и не только меня, но и всех потерпевших кораблекрушение пансионных бедняг. Большинство из них были приличные люди, хотя отморозки тоже встречались — угрюмо и обречённо пахали и исходили слюнями от зависти, на меня глядя. Хоть я никого не обошёл! Потом приступил к делу. За баром на улице Кармен последовал ресторан на улице Майорка, приличное заведение, куда приходили обедать служащие со всего района, бизнес стал процветать потихоньку. С прибытием родственников продолжать жить в пансионе сделалось невозможно, купил квартиру на пересечении Сепульведы и Виладомата, отпраздновал новоселье по высшему разряду Соседки по пансиону рыдали дважды: первый раз, когда я съезжал и прощался, второй — когда, пригласив всех на новоселье, показывал дом. Как подвалило! Мать-старушка не верила своим глазам. А с сестрой получилось иначе: богатство ударило ей в голову. Тут вылезли наружу такие качества характера, которыми раньше она не грешила (а, может, я не замечал). Поначалу я посадил её за кассу в ресторан на Майорке, но прошло всего несколько месяцев, и я оказался в положении человека, который вынужден вечно рассуживать споры между заносчивой девкой и всеми остальными, от работников чуть ли не до клиентов, а это уж совсем никуда не годится. Пришлось срочно убирать её оттуда и пристраивать в парикмахерскую на улице Луна, недалеко от нас, только Ронду-Сан-Антонио перейти. И всё это время, конечно, я продолжал вслушиваться в себя, не хлынут ли цифры, но их как корова языком слизала, золотой телец моей удачи. Ничего, денег хоть отбавляй, дела шли успешно, и, главное, было чем заняться, некогда сосредоточиться на утрате. Только позже, когда я привык к новому образу жизни и возбуждение поулеглось, каждый раз, появляясь на улицах 5-го округа, где с тем же терпением другие люди тянули лямку, болели, умирали, я стал опять призадумываться о природе того чуда, которое облагодетельствовало меня лично, и постепенно пришёл к странным, возможно преувеличенным выводам. Думать о них постоянно было, конечно, нездорово. Признаюсь, я сам боялся себя, и то, что вы сейчас думаете о моей вменяемости, увы, правда.

Среди многих страхов, порождённых этими размышлениями, был страх остаться ни с чем, спустив всё, что выиграл раньше, плюс приумножил в поте лица. Но, клянусь вам, ещё больший страх я испытывал перед тем неизвестным, что определило мою судьбу. Как у любого другого чилийца на моём месте, зудело во всех частях тела продолжить эксперимент, но подал голосок Майти Маус, которым я был и в глубине души оставался: не будь мудаком, не дразни провидение, довольствуйся тем, что есть. Как-то ночью во сне мне привиделась церковь на улице Бальмес, опять эти надписи, только на этот раз я наконец-то свёл концы с концами: tempus breve est, ora et labora. Жизнь коротка, молись и работай вместо того, чтобы шастать по тотализаторам и крутить шашни с фортуной. И всё. Я проснулся уверенный, что зарубил на носу свой урок. Потом умер Франко, и я наблюдал переходный период затем наступление демократии, стране начала меняться с такой скоростью, что любо-дорого посмотреть. До чего же хорошая штука — демократия! Подал заявление и получил испанское гражданство, съездил заграницу, в Париж, в Лондон, в Рим, разъезжал всюду на поезде. Вы в Лондоне были? Переехать Ла-Манш — пустяки! Раз плюнуть, а не пролив! Посерьёзней, конечно, чем Пеньяс[43], но тоже фигня. Однажды вообще проснулся в Афинах, гляжу — Пантеон, аж до слёз. Для приобщения к культуре путешествия — первое дело. Не только там для кругозора, а для удовольствия чувств. Израиль облазил, Египет, Тунис и Морокко. Вернулся с одним убеждением: мы ничто. В бар на Майорке поступила готовить на кухню новая девушка. Совсем молоденькая, без опыта, но я взял. Зовут Розой, глазом моргнуть не успел, как женился. Первого сына хотел назвать Кауполикан[44], но потом передумал, назвал просто Хорди. Потом девочка, эту назвал Монсерра. Как о детях подумаю, плачу от счастья. Видели б вы мою маму: сначала всё «не женись — не женись», а теперь между ними двумя кошка не пробежит. Не протиснется. Можно сказать, жизнь налажена. Кто сейчас будет и вспоминать трюм «Неаполя», первые барселонские дни, я уж не говорю непутёвую юность в Сантьяго! И вот семья, двое очаровательных деток, жена — подмога во всём (хотя с кухни при ресторане убрал при первой возможности — как показывает практика, кашу можно и маслом испортить), здоров и богат, всё на месте, и всё-таки, всё-таки… Как останешься ночью один в ресторане подсчитывать выручку — кто-нибудь один болтается, какой-нибудь вызывающий доверие официант, да посудомои домывают, мне и не видно, и почти не слышно, возятся где-нибудь в кухне… и тут как нахлынет. И, главное, мысли такие… чилийские-чилийские, странные-странные… Ну вот какого рожна мне ещё надо? И, всё в душе перевернув, заключаешь: верните мне цифры, одно мне и надо, чтобы плясали под веками для… чёрт его знает, какого-то смысла. Или даже не надо ничего возвращать, а хотя бы понять наконец, в чём же дело, расшифровать суть явления, а не просто пользоваться его плодами, и по-мужски распроститься уже с этими бедными цифрами, всласть нарезвившимися в голове.

И тогда мне приснился сон, в результате которого я стал читать, без удержу и без просвета, не жалея ни глаз, ни сил, и читал всё подряд от биографий исторических лиц (эти пошли лучше всех) до литературы по оккультизму и стихов Неруды. А сон был простой. Даже не то чтобы сон, а слова, произнесённые не моим голосом: она тысячами несёт яйца. Ну как вам? Можно подумать, что снилась мне жизнь муравьёв или пчёл, но могу гарантировать, пчёлы и муравьи не стояли там рядом. Кто же несёт эти яйца, тысячами причём? Не знаю. Единственное, что известно, сидит в одиночестве, мечет. И, уж простите за педантизм, уточню: в месте вроде платоновской пещеры, ад — не ад, рай — не рай, а скорее то место, куда отправляются тени… Как там у философов-греков?.. Она тысячами несёт яйца, отчётливо произнёс голос, и было понятно: где тысячи, там миллионы. И так же понятно, в одном из снесённых яиц, отторгнутых (но не бездушно, а на дальнейшую жизнь!), сидит моя удача. И, вероятно, я никогда не пойму природу чуда, природу богатства, свалившегося на меня. Но чилиец неведенья стерпеть не может, и я всё читал, просвещался ночами, а утром глаза продеру и вперед — отпирать свои бары, без устали вкалывать в той атмосфере трудового рвения, которая вообще в Барселоне царит от зари до зари и подчас кажется нездоровой. Потом запирал свои двери, подсчитывал выручку, снова садился за книги и иногда засыпал, не сходя со стула (тоже нередко бывает с чилийцами), а просыпался на рассвете, когда голубизна барселонского неба отливает лиловым, почти фиолетовым, и хочется петь или плакать от одного её вида, — и снова опускал глаза в книгу, не дав себе даже опомниться и отойти ото сна, будто завтра мне умирать и нельзя упустить этот шанс разобраться, что происходит во мне и вокруг, в том числе под ногами.

Одним словом, бился я в кровавом поту, хотя сам это мало тогда замечал. Потом вот, Белано, познакомился с вами, взял вас на работу. Мне надо было сменить человека на кухне. Не помню, кто вас прислал — наверно, другой какой-нибудь чилиец. А я всё задерживался в ресторане после работы, якобы сверить счета, бухгалтерию — на самом деле, сидеть здесь на стуле в прострации. Однажды мы перекинулись парой слов, помните? Я был тогда поражён, как вы здраво и вежливо мне отвечали. Сразу бросалось в глаза: человек много читал, много ездил, и у него только временно не заладилось. Откуда что берётся, минутная симпатия — и вот я уже откровенничаю перед вами, как ни разу ни с кем за все предыдущие годы. Не только про тотализатор (это-то как раз для всех, кто меня знает, секрет Полишинеля), но и про то, как я выиграл, про свистопляску цифр в голове, а вот это уж точно никому не известно. Я вас и в гости к себе приглашал, и с семьёй знакомил, и работу постоянную предлагал. Приглашение вы приняли (помните эмпанады? лучшее кулинарное творение моей мамы!), а вот от работы отказались, мотивируя тем, что надолго вряд ли задержитесь в баре (и то сказать, сфера услуг — неблагодарное дело, все перегорают, Но, несмотря ни на что, мы остались друзьями, мне так показалось. Не стало помехой и то, что я работодатель. Вы-то небось и внимания не обратили, а для меня это был переломный период. Никогда я настолько вплотную не подходил к цифрам — в смысле, сознательно, — и не внедрялся на их территорию так далеко — я к ним, а не они ко мне. Вы возились с посудой в «Золотом роге», а я расположился за столиком недалеко от входа, разложив вперемежку романы, свою бухгалтерию, закрыл глаза. Представьте, мне придавало смелости знать, что вы где-то неподалёку. Может быть, всё это глупость. Вы когда-нибудь слышали новую версию острова Пасхи? Что настоящий такой остров — Чили? Известное дело, Андийские Кордильеры нас отделяют от мира с востока, на севере у нас пустыня Атакама, на юге — Антарктида, а с запада — Тихий океан, так что отрезаны мы ото всех не хуже острова Пасхи и сами себе — моаи[45], стоим и глазеем в четыре стороны света с большим изумлением. Поздно ночью, под звон перемываемых вами тарелок, я как-то вообразил, что я снова в грузовом отсеке «Неаполя». Эту ночь вы, наверное, помните. Мне вдруг почудилось, что меня, полумёртвого, бросили в трюме — матросы забыли, а остальные не знают, — и вот я в предсмертном бреду себе вообразил, что сошёл в Барселоне, стал повелителем цифр, сорвал тотализатор, стал зарабатывать деньги, открыв своё дело, перевёз и обеспечил семью, создал всем и себе комфортную жизнь, — что я всё, вплоть до Розы, детишек и баров, придумал в бреду, и так живо и правдоподобно единственно оттого, что смерть пришла — стоит надо мной в гнусном вонючем трюме, а я задыхаюсь. Открой глаза, Андрес, — твердил я себе, — Майти Маус, открой же глаза, — но мой собственный голос был мне незнаком и пугал, так что я не послушался и не открыл. Только в мультфильмные круглые уши звенели тарелки, бокалы, и я таким образом вспомнил: Белано на кухне! — и лишь уцепившись за это, сказал себе, какого ляда, Андрес, очнись, не хватало тебе только спятить, если тебе снится сон — тогда спи, а не хочешь — проснись и открой поскорее глаза и не бойся. Тут, наконец, я разинул глаза и увидел, что я в своём «Золотом роге», а цифры вокруг барабанят по стенам дождём радиоактивных осадков, как над Барселоной рвануло — если б я знал, я бы и глаз не открыл, но теперь было поздно. Я поднялся со стула и отправился в кухню, разобрало поделиться, и именно с вами, вы помните? Зрелище я являл жалкое — трясся, наверное, взмок, — кто бы мог вообразить, что голова у меня работает ясней, чем во всю предыдущую жизнь, даже ясней, чем сейчас, — оттого, наверное, и смолчал, не стал рассказывать глупостей, а предложил вам заняться у меня чем-нибудь поприличней посудомойства, смешал коктейль куба-либре, принёс вам, расспросил о нескольких книжках, но того, что я только что пережил — не сказал.

Отсчитывая минуты с этой ночи, я понял, что при некотором благоприятствовании судьбы, может быть, выиграю ещё раз, если этим заняться вплотную, но я заниматься не буду. Она тысячами несёт яйца, как там говорилось во сне, вот одно и откатилось к моим ногам. Хватит тотализаторов. Я себе сам заработаю. Вот мы прощаемся, и я хочу, чтобы вы сохранили, может, слегка и тоскливое, но светлое воспоминание. Вот я сделал с вами расчёт, держите чек, там ещё на месячишко вперёд (зная вас, вы и на два растянете). Нет-нет, не возражайте, я так хочу. Вы мне однажды сказали, что вам всю жизнь не хватает терпения. Пожалуй, я вам не поверю.

Абель Ромеро, кафе «Эль Альзасьяно», рю де Вожирар, рядом с Люксембургским садом, Париж, сентябрь 1989 года. Это было в кафе «Де Виктор», на рю Сан-Савер, 11 сентября 1983 года. Как истинные чилийские мазохисты, собрались по поводу даты из тех, что не празднуют.[46] Нас было человек двадцать-тридцать, мы набились не только внутри, но и за столиками у кафе. Кто-то, не помню кто, завёл о «преступлении, накрывшем нас одним чёрным крылом». Абсолютное зло. Прости господи, чёрным крылом нас накрыло. Ну почему нам, чилийцам, любая наука не впрок?! Как и следовало ожидать, дальше был бурный спор, между столами летали хлебные крошки. Посреди этого бардака кто-то нас и познакомил. Или сами мы познакомились, причём он меня как бы узнал. Вы, говорит, писатель? Нет, ответил я, в эпоху Толстяка Ормасабаля[47] служил в полиции, а сейчас состою в кооперативной фирме по уборке офисов и мытью окон. Опасная, наверно, работа, сказал он. Для тех, кто боится высоты — да, — ответил я, — для остальных — просто скучная. Потом мы присоединились к общему разговору. Всё о том же зле и беспределе, как я уже вам сказал. Этот парень, Белано, пару раз высказался очень по делу. Я вообще не лез. Винища попили неслабо, и, когда вышли, не знаю, как получилось, мы топали вместе несколько перекрёстков. Тут я и выложил, наконец, что об этом думаю. Если уж посмотреть в корень зла, — сказал ему я, — беспредела, как вы называете, то весь вопрос, есть ли тут вообще причинно-следственные связи. Если есть, тогда да — надо бороться. Трудно, но надо, потому что получается, что человек хотя бы в одной весовой категории с этой задачей, вроде боксёра. А если нет логики и нет причин? Если зло произвольно, случайно, тогда как? Тогда нам копец. Уповайте на Господа Бога. И в этом-то здесь весь вопрос.