Рафаэль Барриос, в комнате своего дома, Джексон-стрит, Сан-Диего, Калифорния, март 1981 года. Вы видели фильм «Беспечный ездок»? Да, где Деннис Хоппер, Питер Фонда и Джек Николсон? Ну вот мы примерно такие и были. Особенно Улисес Лима и Артуро Белано, пока в Европу не уехали. Как Деннис Хоппер, такие его двойники с энергией, скоростью. Я ничего не имею против Питера Фонды, просто на него ни один из них не был похож. Вот Мюллер, он да, он похож был на Питера Фонду. Этих же не отличить от Денниса Хоппера, было и жутко, и здорово, то есть и жутко и здорово нам, кто их знал и любил. А о Питере Фонда я так бы не выразился. Питер Фонда мне нравился, — скажем, когда по телику крутят этот вот фильм, который он сделал с дочкой Франка Синатры и с Брюсом Дерном, я не пропускаю, смотрю хоть до четырёх утра. Хотя из них на него никто не был похож. А с Деннисом Хоппером наоборот. Они будто специально ему подражали. Размноженный Деннис Хоппер, гуляющий по улицам Мехико. Бескрайний такой Деннис Хоппер, накрывший всю местность с востока на запад двойной чёрной тучей, которая скоро бесследно исчезнет (как это бывает всегда), уплывёт на другой конец города, где тупики и окраины, и растворится. Я так смотрел иногда… я их очень любил, но смотрел так и думал, зачем им весь этот театр? Зачем весь парад и какое-то коллективное самоубийство? И однажды вечером, накануне нового 76-го года, как раз перед тем, как они в Сонору уехали, я вдруг понял, что это их метод делать политику. Я таких методов не разделяю, тогда же и в принципе не понимал, я не знаю, каков этот пуп — плох, хорош, ошибочный, верный, — но для них это способ участия в жизни народа, страны, как-то всё поменять вокруг нас, извините, наверно, неясно, в последнее время я не очень хорошо соображаю.

Барбара Паттерсон, в кухне своего дома, Джексон-стрит, Сан-Диего, Калифорния, март 1981 года. Деннис Хоппер? Политика? Ну мудозвон! Говноед он последний, что он понимает в политике? Это же я говорила, займись, Рафаэль, чем-нибудь посерьёзней, найди достойное дело, ведь ты же у нас сын народа, от блядской сохи, а он на меня так посмотрит, что это типа к жопе прилипло, со всей высоты своего воображаемого интеллекта, и отвечает: это тебе не начинку в энчилады рубить, не гони, Барбарита, волну, — и спать. А мне на работу, потом на учёбу, вот так и крутилась весь день (можно подумать, сейчас не кручусь!), туда, сюда, из университета на работу (я официанткой работаю в гамбургерной на Рестон Авеню), а домой вернёшься, Рафаэль спит, посуда не вымыта, пол грязный, вся кухня в огрызках, в объедках (а мне ничего не оставит, зараза!), ко всему прикоснуться в квартире противно, как табун прошёлся, и мне теперь убирать, мыть, чистить, готовить, а потом идти за продуктами, чтоб загрузить холодильник, а как Рафаэль проснётся, я у него спрашиваю: Рафаэль, ты писал? Ты начал роман про жизнь мексиканских чиканос в Америке? А Рафаэль на меня смотрит, как в телевизор, и говорит, я, Барбарита, стихотворение сочинил. Ну ладно, беру себя в руки, давай, мудак, зачитай своё стихотворение, а Рафаэль откроет две банки пива, одну для меня (знает, сволочь, мне пиво нельзя), а потом уж читает свой грёбаный стих. И, наверно, в душе я его всё же люблю, потому что, когда он читает (но только если хорошее!), я плачу и не замечаю, что плачу… Лицо становилось блестящее, мокрое, он подходил, так что чувствовалось, как он пахнет, он пах мексиканцем, зараза, и мы обнимались, несильно, чуть-чуть, и только через полчасика всё это переходило в любовь, а потом Рафаэль говорил: что бы съесть, толстунчик? И я вставала, шла в кухню не одеваясь, жарила ему яичницу с беконом и ветчиной, а пока жарила, думала про литературу, политику, и вспоминала, как когда мы с Рафаэлем ещё жили в Мексике, мы пошли к одному кубинцу, поэту, и я Рафаэлю сказала, послушай, ведь ты же и правда народный поэт, пидорас этот просто не сможет не оценить твой талант, а Рафаэль заявил: я же висцералист, Барбарита. Я сказала, не будь мудаком, яйца твои висцералисты, да оглянись ты вокруг, любимый! И мы с Рафаэлем отправились в гости к певцу революции, где побывали все деятели мексиканской культуры, кого Рафаэль ненавидел особенно люто (точней, ненавидели Лима с Белано), и, странно, мы поняли это по запаху: номер в гостинице, где жил кубинец, буквально пропах поэтами-деревенщиками и журналом «Эль Дельфин Пролетарио», весь провонял женой Уэрты, мексиканскими сталинистами и бунтарями на зарплате у партии и правительства. Я сразу сказала себе (Рафаэлю старалась внушить телепатически), действуй по-умненькому, не просри, и гаванский посланец нас принял нормально, он был невесёлый, усталый, но принял нормально, Рафаэль рассказал о молодой мексиканской поэзии, о висцералистах и не заикался (я сказала ему, как входили, брякни хоть слово — убью), вплоть до того, что я на ходу придумала журнал, который мы якобы будем выпускать и который якобы мне профинансирует университет, и кубинцу это оказалось интересно: и стихи Рафаэля, и мой несуществующий журнал, — и только уже под конец, когда мы сворачивали беседу, кубинец уже клевал носом, и тут он возьми и спроси про висцеральный реализм. Не знаю, как объяснить. Этот блядский гостиничный номер. Молчание полное, только там где-то слышно, как ходит лифт. Этот запах, оставшийся после тех, кто здесь уже побывал. Глаза у кубинца закрываются от перепоя, от скуки, от недосыпа, не знаю ещё от чего. И тут вдруг вопрос, произносит он так, будто его опоили, как под гипнозом, и я не смогла удержаться от вскрика, чуть слышного, но прозвучал он как выстрел. Это всё нервы, я так им тогда и сказала. После чего мы уже замолчали все трое, кубинец раздумывал, кто эта баба, истеричная гринго, Рафаэль прикидывал, рассказать или не рассказать об объединении, а я твердила себе, дура, дура, чтоб у тебя язык отсох. И я отвлеклась на минуту, представив, что бросить бы всё, залезть в стенной шкаф и читать там «Равнину в огне»[33], а тут, слышу уже, Рафаэль рассуждает о висцералистах, проклятый кубинец расспрашивает как не в себя, Рафаэль — то «да», то «может быть», то «детская болезнь левизны», а кубинец советует действовать манифестами, прокламациями и внести большую идеологическую ясность. И я почувствовала, что не выдержу, открыла рот и сказала, что всё это позади, что здесь Рафаэль в личном качестве, просто как хороший поэт, каковым он в действительности и является, и Рафаэль мне сказал, помолчи, Барбарита, а я сказала ему, ты меня не затыкай, а кубинец сказал, «ах, женщины, женщины», вижу, уже начинается весь тошнотворный мудизм относительно слабого пола, и тогда я сказала, ну что же за блядство, ну что же за блядское, блядское блядство, мы только хотели договориться о публикации в «Каса де лас Америкас», в личном качестве, тогда кубинец взглянул на меня и, посерьёзнев, сказал, а как же иначе, «Каса де лас Америкас» исключительно в личном качестве и публикует, а я сказала, конечно, им так удобно, а Рафаэль говорит, Бар-барита, ты слишком много болтаешь, маэстро может тебя не так понять, а я сказала, маэстро (говна-пирога!) пусть понимает как хочет, но прошлое в прошлом, а надо подумать о будущем, нет, Рафаэль? И тогда кубинец посмотрел на меня ещё серьёзней, чем раньше, как будто хотел мне сказать, были бы мы с тобой в Москве, там таких баб упекают в психушку, но в то же время, я это заметила, он как бы думал, всё в общем нормально, тоска и сплошное безумие, но мы-то трое — почти соотечественники, потомки Калибана, затерянные в латиноамериканском хаосе, и это меня немножко растрогало, что вот большой человек хоть чуть-чуть понимает, проявляет хоть каплю сочувствия, будто он хочет сказать, не терзай ты себя, Барбарита, а то я не знаю, как всё это есть на самом деле, и я даже, дура, ему улыбнулась, Рафаэль достал стихи, штук пятьдесят разных листочков, сказал, вот мои стихи, товарищ. Кубинец забрал стихи, сказал спасибо, и тут же они уже встали, как в медленной съемке, луч света, двойной, или луч и его отражение в медленной съёмке, и в эту долю секунды я думала: всё хорошо, будет всё хорошо, я представила, как я на пляже в Гаване, и рядом со мной Рафаэль, метрах в трёх, даёт интервью американским журналистам из Нью-Йорка, из Сан-Франциско, беседуя с ними о ЛИТЕРАТУРЕ, о ПОЛИТИКЕ, будто в раю.

Хосе Колина по кличке Стервятник, кафе «Кито», проспект Букарели, Мехико, март 1981 года. Вот я вам расскажу такой случай, кроме которого эти придурки политики и не нюхали. Однажды я зашёл в «Эль Насиональ», году в 75-м, и там были все: Артуро Белано, Улисес Лима, Фелипе Мюллер. Стояли на приём к Хуану Рехано, тут входит блондинка, так ничего себе (я разбираюсь), и лезет без очереди поперёд этих жалких поэтишек… Столпились, как мухи, у комнатушки Хуана Рехано! Никто, разумеется, даже не пискнул (нищие, а джентльмены, придурки), кто вообще мог там пискнуть, блондинка вошла, протянула дону Хуану пачку каких-то бумажек (насколько я разобрал, переводов — у меня хороший слух), и дон Хуан, вечная ему память, мало таких людей, улыбнулся от уха до уха, а-а-а, говорит, Вероника такая-то, какими судьбами (лицемерная испанская сволочь, нас он не такими словами чмырил). Вероника такая-то отдала ему переводы, вступила немножко в беседу со стариком, то есть болтала она, а он только кивал, как зачарованный, а потом забрала чек, положила в портфель, развернулась и скрылась в вонючем обшарпанном коридоре, пока мы все слюни пускали. С минуту наш дон Жуан сидел как пронзённый. Артуро Белано, он был посмелее, да и поближе к нему, говорит, в чём дело, дон Хуан? Типа что происходит? Дон Рехано, как будто проснувшись, не знаю уж, от эротических снов, от кошмара, взглянул на него и сказал: ты знаешь, кто эта девушка? Причём с сильным испанским акцентом и глядя в глаза — плохой знак, потому что Рехано, вы, может быть, и не знаете, мало того, что был вздорен и резок, обычно ещё изо всех сил говорил с мексиканским акцентом (бедный старик! как ему под завязку досталось!)… Но тогда он, короче, сказал: ты знаешь, Артуро, кто эта девушка? И Белано сказал: отнюдь, хотя можно отметить, что симпатичная, кто же? Правнучка Троцкого! — сказал Рехано, — Вероника Волкова, всего-навсего правнучка (или внучка? нет, вряд ли, по-моему, правнучка) Леона Давыдовича, и тогда — извините, что я длинно рассказываю, — и тогда Белано сказал «с ума сойти» и побежал за Вероникой Волковой, а за Белано бросился Лима, и только Мюллер, совсем парнишка, на минуту задержался, чтоб получить за всех чеки, а потом тоже выскочил. Рехано проводил их глазами по Коридору Нечистот и улыбнулся как бы про себя, словно говоря, вот ушлые ребята, а сам, мне кажется, задумался о гражданской войне в Испании, о своих погибших товарищах, о долгих годах ссылки, мне кажется, он должен был думать о многом, вплоть до того, как сражался в рядах коммунистической партии, хоть это и не имеет прямого отношения к правнучке Троцкого, но дон Рехас вообще был такой, в сущности сентиментальный и славный старик. А потом он вернулся на землю, в редакцию «Ла Ревиста Мехикана де Культура», культурное приложение «Эль Насиональ», и с ним вместе туда же вернулись поэты, томящиеся в коридоре, без вентиляции, и всем нам выдали чеки.

Потом, обговорив с Доном Жуаном публикацию своей статьи о приятеле-художнике, я вышел на улицу с двумя типами из газеты, тоже любителями надраться не дожидаясь вечера, и увидел их в окно кафе. Кафе, по-моему, «У странствующей звезды», не помню. С ними была Вероника Волкова. Они её всё же догнали и пригласили. Какое-то время, остановившись на тротуаре, пока остальные решали, куда завалиться, я смотрел на них. Мне казалось, они просто счастливы. Белано, Лима, Мюллер и правнучка Троцкого. Через оконное стекло я наблюдал, как они там смеялись, просто корчились от смеха. А ведь они её вряд ли когда ещё встретят. Девица Волкова — явно хорошего общества, а у этих троих на лбу написано, что кончат они Алькатрасом.

Не знаю, что со мной произошло. Но, честное слово, не вру. Я расчувствовался. За Колиной Стервятником такое не водится. Козлы веселились с Вероникой Волковой, но так выходило, что с Троцким. И вот весь их вклад в большевизм. Я задумался о незадачливом Иване Реханыче, и даже сердце заныло. Но, чёрт возьми, как-то и возликовало. Каких только странных вещей не случалось в «Эль Насионале» в дни получки.

Вероника Волкова, с подругой и двумя друзьями, на выходе с международного рейса, аэропорт Федерального округа Мехико, апрель 1981 года. Сеньор Хосе Коли-нас ошибся, утверждая, что я уже не увижу чилийских граждан Артуро Белано и Фелипе Мюллера и гражданина Мексики, моего соотечественника, Улисеса Лиму. Если события, описанные им без особого стремления к истине, происходили в 1975 году, то моя вторая встреча с названными молодыми людьми состоялась, вероятно, через год. Был, если не ошибаюсь, май-июнь 1976 года, светлый и даже сияющий вечер, мы передвигались короткими перебежками, как все тогда, и не только в тот год, так, как здесь передвигаемся мы, мексиканцы, а попривыкнув, и иностранцы, что вообще-то явление грустное, но лично меня стимулирует.

Ничего особенного в этой встрече не было. Произошла она у дверей кинотеатра «Реформа», вдень выхода нового американского или, не помню уже, европейского фильма.

Впрочем, не исключаю, что фильм был какого-нибудь мексиканского режиссёра.

Я была с друзьями и вдруг их увидела. Они сидели на ступеньках, курили, вели разговор. Меня они уже заметили, но поздороваться не подошли. Говоря откровенно, смотрелись они как бродяги, контраст между ними и тщательно выбритым людом в приличной одежде был настолько разителен, что остальные их сторонились, как будто боясь — вот сейчас протянет руку и схватит кого-нибудь за ногу. Мне показалось, как минимум кто-то один в их компании был под воздействием дури. Скорее, Белано. Другой (надо думать, Улисес Лима) читал и записывал на полях книги, тихонько мурлыкая себе под нос. Третий (нет, определённо не Мюллер — Мюллер высокий и светловолосый, а этот был тёмный и кряжистый) взглянул на меня и улыбнулся, как будто знаком со мной именно он. Мне не оставалось ничего иного, кроме как ответить на приветствие и, пока мои друзья медлили в стороне, я подошла, поздоровалась. Улисес Лима ответил, но со ступенек не приподнялся. Белано автоматически встал, но смотрел, не узнавая. А третий сказал, ты Вероника Волкова, и тут же стал перечислять ряд стихов, опубликованных мной в журнале. Казалось, желание вступить в разговор было только у третьего. Господи, подумала я, лишь бы он не затеял беседу о Троцком, но он завёл не о Троцком, а о стихах, о журнале, который выпускал с нашим общим знакомым (кошмар! это надо же, общий знакомый!), ещё о каких-то вещах, которых я не поняла.

Когда я уже отходила, не пробыв с ними даже минуты, Белано взглянул повнимательней и наконец-то узнал. А, Вероника Волкова, сказал он, и на лице у него написалось загадочное выражение. Как по части творческих замыслов? — спросил он, и я не нашлась, что ответить на столь глупый вопрос. Я пожала плечами. Тут меня позвали друзья, я сказала им до свидания, Белано протянул руку, и мы попрощались рукопожатием. Третий поцеловал меня в щёку. На мгновение мне показалось, что этот способен оставить друзей на ступеньках и тут же примкнуть к моей компании. До скорого, Вероника, — сказал он мне. Улисес Лима не приподнялся. Когда я входила в кино, я оглянулась на них в последний раз. С ними разговаривал кто-то четвёртый, пришедший в кинотеатр. Тогда мне показалось, художник Перес Камарга, хотя утверждать не возьмусь, могу только сказать, что он был хорошо одет, вычищен, вымыт и явно как на иголках. Позже, уже выходя из кино, я снова видела то ли Переса Камаргу, то ли похожего на него человека, но трёх поэтов уже не застала, из чего можно сделать вывод, что на ступеньках они сидели с единственной целью дождаться четвёртого, и сразу же вслед за встречей ушли.

Альфонсо Перес Камарга, улица Толедо, Мехико, июнь 1981 года. Белано и Лима бунтарями не были. Не были они и писателями. Иногда сочиняли стихи, но поэтами я бы тоже их не назвал. Они торговали наркотиками, в основном марихуаной, ну и ещё предлагали грибной концентрат в стеклянных баночках из-под детского питания, противно смотреть, как какашки в амниотической жидкости в колбе, но мы потом пристрастились и больше всего брали именно их — грибы из Оахаки, из Тамаулипаса, из Уастеки, потосинские или какого ещё там рожна. Брали для потребления на наших сборищах, в более узком кругу, так сказать, en petit comite. Чьих «наших» сборищах? Разных художников вроде меня, архитекторов вроде бедного Квима Фонта (на самом деле, он нас и познакомил, причём безо всякой задней мысли, он же не знал, на какой почве мы сойдёмся — по крайней мере, не хотелось бы думать, что знал). Потому что ребятки, по сути, жили тем, что толкали наркоту. Когда познакомились (в доме у бедного Квима), вели разговоры о картинах, стихах. Разумеется, о мексиканских (а что, и другие бывают?). Но довольно быстро переключились сначала на наркоту вообще, потом где её можно добыть, и уже через пару минут они вывели меня в садик и дали пыхнуть под сенью тополя из запаса, который был у них при себе. Превосходного качества, доложу я вам, как я редко до этого пробовал. Так я и стал их клиентом. И, кстати, сделал им немало бесплатной рекламы среди художников и архитекторов, так что те в свою очередь становились клиентами Лимы с Белано. Что я могу сказать, в известном смысле нам повезло, оптимально решался вопрос. Они хоть были чистые. С ними хоть можно было поговорить об искусстве, когда забираешь товар. Мы считали, что эти не кинут и не подсунут фуфло, чем занимаются люди на улице, как всем известно. Они не болтали (а может, нам просто казалось), не подводили, у них были нужные связи, можно было им позвонить, заказать Золотой Акапулько, пятьдесят граммов, к утру, и всё, что они бы спросили, это куда подвезти и во сколько, ни слова про деньги, хотя в этом смысле жаловаться им было не на что, мы платили что скажут, с таким клиентом и работать приятно, а? И всё шло как по маслу. Естественно, возникали и стычки. И, в целом, по нашей вице. Слишком уж доверительный тон приняли, а, как известно, есть люди, с которыми надо держать дистанцию.

Демократический настрой нас подвёл. Бывали, к примеру, такие скучные сборища, что мы оставляли их выпить, расспрашивали, откуда товар, совершенно без мысли обидеть, они же и ели, и пили, но как посторонние, здесь и не здесь, будто мы все насекомые, или, скорее, коровы, которых надо пасти и доить, не вступая в какие-то там отношения, не заморачиваясь на симпатии там, привязанности. И мы, хоть и пьяные, а замечали. И иногда нам хотелось их как-то поддеть и заставить выслушать ряд замечаний, ряд мнений — могло же у нас быть мнение о том, что они есть?

Конечно, никто никогда не считал их поэтами. Тем более бунтарями. Барыги — и точка. Мы, например, уважали Октавио Паса, они же, с высокомерием невежд его ни в грош не ставили. Это же непозволительно, верно? Однажды, не знаю зачем, они высказались о Тамайо, против Тамайо, и это уже переполнило чашу, не помню в каком контексте, откровенно говоря, даже не помню, где это было, то ли у меня, то ли где-то ещё, неважно, а только кто-то заговорил о Тамайо и де Куэвасе, и кто-то из нас отметил какая мощь, какая силища прёт от любой из его работ, можно только гордиться, что имеешь такого соотечественника и современника, и тут вдруг один (оба сидели в углу, ждали денег, такими я их и запомнил), и тут вдруг один заявил что и мощь, и вся силища де Куэваса, или там вся энергия, уже не помню, — откровенный блеф, и нас как окатило холодной водой, до того, что внутри закипела холодная ярость, не знаю, понятно ли я объясняю, но мы чуть живьём их не съели. Я пытаюсь сказать, иногда слушать их было забавно. Два каких-то инопланетянина. Но чем больше они смелели, чем больше ты к ним проникался и действительно слушал, тем больше их поза внушала брезгливость и грусть. Были они, безусловно, никак не поэты и ничего революционного в себе не несли, даже, думаю, по части секса. Что я хочу этим сказать? Ну что секс, мне кажется, был им неинтересен (интересно им было только бабло, которое они могли из нас высосать), как не интересна ни поэзия, ни политика, они разве что чисто внешне претендовали на этот расхожий архетип молодого поэта-левака. А на самом деле им был безразличен и секс, стопроцентно уверен. В каком смысле «откуда я знаю»? От знакомой одной, архитектора, она попыталась переспать с кем-то из них. Наверно, с Белано. А в момент истины ничего и не вышло. У них ни на что не стояло.