Амадео Сальватьерра, ул. Венесуэльской Республики, рядом с Дворцом Инквизиции, Мехико, январь 1976 года. Начиная с этого времени и потом очень долго мы не видели Сесарию Тинахеро на наших сборищах. Казалось, пустяк, но нам её не хватало, хотя в этом никто не признался бы. Каждый раз, когда Маплес Арсе бывал у генерала Диего Карвахаля, он приглашал Сесарию, спрашивал, когда уже эта женщина изволит сменить гнев на милость, а той как об стенку горох. Один раз я сходил с Мануэлем и перекинулся с ней парой слов о политике, танцах (Сесария очень любила ходить танцевать), но о литературе молчок. В те годы, ребята, сказал им я, вы не можете себе представить, сколько было танцевальных салонов в Мехико, буквально повсюду! Самые выпендрёжные, конечно, в центре, но и на окраинах, в Такубае, в районе Обсерваторио, в Койоакане, в Тлалпане на юге и в Линдависте на севере, и вот Сесария, хлебом её не корми дай поехать хоть на другой конец города, лишь бы потанцевать! Но центровые, как я вспоминаю, конечно, нравились ей больше всех. И ходила она туда одна. Уточню, до знакомства с Энкарнасьон Гузман. Сегодня никто и бровью не поведёт, но в те годы, скажем прямо, её могли не так понять. Иногда, не помню уже почему (наверно, она просила), я ходил с ней.

Танцевали под тентом, сооружённым посреди пустыря в Лагунилле. Входя, я сказал, ну вот, Сесария, я тебя привёл, только ты меня не заставляй танцевать, я не только не умею, но и учиться не хочу. Сесария засмеялась и ничего не ответила. Как там было! Какой вихрь ощущений и переживаний! Помню крохотные круглые столики, лёгкие, вроде бы из алюминия, только тогда это никак не мог быть алюминий. Танцплощадка — неправильный квадрат на приподнятой платформе. Оркестр, то ли квинтет, то ли секстет, мог сыграть что ранчеру, что польку, что кубинский дансон, любую мелодию. Я взял две газировки, вернулся за столик, но Сесарии там уже не было. Куда же ты делась? — подумал я. И тут я её увидел. Как вы думаете где? Конечно на танцплощадке! Пошла танцевать! Одна! Сейчас бы, конечно, никто и глазом бы не моргнул, подумаешь, что такого, прогресс дошёл и до нас, а тогда — так просто скандал. В затруднительном положении я оказался, ребята. Как же ты, Амадео, из этого затруднительного положения вышел? — тут же спросили они. То-то и оно! А как бы вы поступили? Разве тут можно не выскочить на танцплощадку и не начать танцевать? Так ты и выучился танцевать, Амадео? — спросили они. Ну да, так и выучился, будто всю жизнь эта музыка только ждала, когда я обращу внимание. Прождала меня двадцать шесть лет, если не ошибаюсь, как Пенелопа Улисса. В минуту все мои комплексы и вся зажатость куда-то пропали, я уже двигался и улыбался Сесарии — что за красавица! Как же она танцевала! Сразу бросалось в глаза, что человек это дело умеет, и любит, и делает постоянно. Стоит зажмуриться, и легко можно представить, как она пританцовывает, собираясь с утра на работу, варя себе кофе, читая какую-то книжку. Только зачем же, ребята, мне было зажмуриваться? Я глядел на Сесарию во все глаза, улыбался ей во весь рот, она тоже глядела и улыбалась в ответ, и мы оба были так счастливы, что на мгновенье мне захотелось её поцеловать. Но в подходящий момент я просто-напросто струсил: всё было так хорошо, не хотелось вести себя как человек, в отношениях с женщиной озабоченный только одним. Как говорится, лиха беда начало, так у меня с этими танцами и сложилось. Стоило раз попробовать, а там уже не остановишь. Чуть позже был в моей жизни период (хотя Сесария к этому времени уже исчезла, да и сам я растратил юношеский пыл), когда я жил только ради того, чтобы раз в две недели завалиться на танцы где-нибудь в Мехико. Основная цель жизни. Это мне было, ребята, уже около тридцати. А там, глядишь, и все сорок. И за пятьдесят. Поначалу ходил с женой. Она не понимала моей страсти к танцам, но соглашалась составить компанию. Время мы проводили прекрасно. Потом жена умерла, и ходить в танцсалоны стал я один. Я по-прежнему это любил, хотя вся атмосфера, их дух и душок, изменились, и музыка тоже. Я ходил туда не для того, чтоб напиться, и не для общения, как, очевидно, считали мои сыновья — сын Франсиско, сделавшийся адвокатом, и Карлос Мануэль, он у нас профессор, — они вообще получились хорошие парни, я люблю их всем сердцем, хоть мы редко видимся, у них свои семьи, дети, им не до меня, проблем по горло, чем я ещё могу им помочь, высшее образование я им дал, вон мои родители для меня и этого не сделали, так что теперь они сами должны бороться за место под солнцем… О чём я рассказывал? Ах да, что дети считали, таскаюсь я по танцевальным салонам только затем, чтоб немножко побыть с себе подобными. Может быть, в этом и есть доля истины, только, по-моему, вовсе не это гнало меня выйти из дома, чуть только настанет субботний вечер. Я ходил потанцевать и одновременно как бы на свидание с Сесарией, с тенью Сесарии, что продолжает свой танец среди этих стен, медленно приходящих в упадок. А вы-то, ребята, любите потанцевать? — спросил я у них. Всё зависит от того, с кем, — отвечали они, — в одиночку, во всяком случае, мы не танцуем. А, каковы! Потом я спросил, есть ли ещё в Мехико танцсалоны, и они сказали, что есть, пусть немного, но есть — им, по крайней мере, известны немногие. Некоторые, по их словам, называются «фанк» или «яма», ну и название, и потрястись они предпочитают под современную музыку. То есть американскую, уточнил я, и они возразили: нет, современную и мексиканскую, ту, что сейчас сочиняют и исполняют наши, мексиканские, группы, — они забросали меня целым списком названий, одно необычней другого. Да, кое-какие я помню. «Лас Висерас де лос Кристерос», уж это я точно запомнил по висцеральной ассоциации, ещё запомнил «Лос Каифанес де Марте», «Лос Асесинос де Анхелика Мария», «Инволюсьон пролетариа», — в общем, такие названия, что начинаешь гадать, почему вдруг убийцы… Анхелики Марии? Начинаешь смеяться и обсуждать, что Анхелика Мария симпатичная девка, чего же её убивать. А они отвечают: ну да, симпатичная до невозможности, вот потому и назвали, в её, значит, честь, это ведь не призыв к покушению, а комплимент. Я им снова: а разве «Кайфанес» — это не та картина, где в главной роли Анель? Они мне: Анель и ещё сын Марии Феликс! Смотри, как ты, Амадео, всё схватываешь! Я им тогда, ну конечно, я старый чудак, но не старый мудак, я всё-таки что-то ещё соображаю. Энрикито Альварес Феликс — что есть, то есть, личность примечательная. А они мне, Амадео, у тебя офигительная память, за это надо выпить. А я им, «Инволюсьон пролетариа», эти-то кто такие? Что за обратная эволюция пролетариата? Они отвечают, дескать, такие недоделанные последователи Фиделя Веласкеса, новые пролетарии, призывающие вернуться в доиндустриальную эру. Я им тогда, ребята, терпеть не могу Фиделя Веласкеса, нашим вдохновителем был, наоборот, Флорес Магон. Ну, говорят, Амадео, твоё здоровье! Ваше здоровье, — это уж я им. Да здравствует Флорес Магон, Амадео! Конечно, да здравствует, — я подтверждаю, а в животе так и сводит, и ёкает от ворошения прошлого, чувствую, что поздний час, одна ночь утопает в другой, только в Мехико ночь наступает не сразу, а долго стоит почти белая, белая ночь, предупреждая, что скоро начнётся, уже иду, уже иду, а сама не приходит, как будто и эта бедняжка чуть-чуть задержалась полюбоваться закатом, неповторимым мексиканским закатом, который самовлюблён, как павлин (так выражалась Сесария, когда ещё жила здесь, среди нас, и все мы дружили). Как будто я снова вижу Сесарию в кабинете генерала Диего Карвахаля за столом, занёсшую руки над сверкающей пишущей машинкой и в то же время болтающую с телохранителями генерала, они там торчали в свои пересменки, сидели в креслах, стояли в дверях, пока генеральский голос рокотал в недрах кабинета, и Сесария то ли хотела их чем-то занять, то ли ей действительно была нужна помощь — в общем, она рассылала их с разными поручениями, могла отправить за книжкой в магазин Дона Хулио Нодье, когда ей нужно было что-нибудь сверить в генеральской речи — мысль, цитату, — по словам Мануэля, она и была автором всех его выступлений. А речи, ребята, были классные, текст их передавали из рук в руки, печатали в прессе по всей стране, в Монтерее, Гвадалахаре, Веракрусе, Тампико. Иногда мы читали их вслух, собираясь в кафе. А Сесария всё сочиняла, сидя под дверью генеральского кабинета, причём делала она это самым необычным образом: не переставая курить и болтать с охранниками, с Мануэлем, со мной, и одновременно печатала. Какая талантливая была женщина, ребята! Вы пытались когда-нибудь так писать? Я пытался, и понял, что не могу, только прирождённый писатель или журналист способен работать в таком режиме — посреди, например, болтовни о политике набросать статейку о садоводстве или парочку гекзаметров, написанных спондеем (редчайшее явление, доложу я вам). Так она и проводила время в предбаннике генеральского кабинета, а после работы, засиживаясь иногда допоздна, собирала свои вещи, прощалась и выходила, одна, сколько бы кто ни предлагал её проводить, иногда сам генерал, Диего Карвахаль, человек, не знающий страха, бросающий вызов судьбе, только Сесария словно не замечает, вот бумаги из прокуратуры, генерал (она обращалась к нему «генерал», а не «господин генерал», как мы все), вот что пришло от властей Веракруса, а вот корреспонденция из Халапы, вот ваша речь на утро, — и уходила, и до следующего дня её никто больше не видел. А про генерала Диего Карвахаля я вам, ребята, не рассказывал? В моё время он был покровитель искусств, какой человек! Это нужно было видеть! Роста он был небольшого и худощав, в те годы уже приближался к пятидесяти, но я наблюдал его лицом к лицу с янычарами Мартинеса Саморы, тогдашнего депутата конгресса, и видел, что он не пасует, не достаёт из подмышки свой кольт, хоть жилет расстегнул, это правда, и что янычары съежились и тихонько так отодвигаются, бормоча извините, простите, господин генерал, член конгресса, наверно, ошибся, простите нас, господин генерал. Честный, принципиальный настолько, насколько бывают лишь редкие люди, Карвахаль, обожающий литературу, искусство, хотя, по его собственному признанию, он читать не умел до восемнадцати лет.

Какую, ребята, он прожил жизнь! Если взяться рассказывать, то до утра не расскажешь, никакой текилы не хватит, ящика «Лос-Суисидас» и то будет мало, чтобы хотя б в самых общих чертах набросать вам портрет этого человека, на месте которого просто зияет дыра в памяти Мексики! Просто дыра! Чернее сажи, — сказали они. Чернее сажи, — подхватил за ними я. Один говорит, сейчас схожу, принесу ещё бутылку, и я говорю, будь другом, сбегай, а сам вскочил и со скоростью света, со скоростью мысли (заряженный этой энергией прошлого!) понёсся по коридорам тёмной квартиры до самой кухни, пооткрывал все ящики в поисках несуществующей новой бутылки «Лос Суисидас», хотя прекрасно знал, что её там нет, отчаянно ругаясь и проклиная всё на свете, роясь среди консервных банок с супами, которые время от времени приносят мне сыновья, среди немыслимого барахла, и наконец смирился с поганой действительностью, перестал лелеять всякие там фантазии и за неимением лучшего вытащил что есть: пару пакетиков с орешками, банку чилийского перца, пачку солёных крекеров, — и, как крейсер времён Первой мировой, на всех парах рванул назад в комнату, хотя, правда, тут же и сбился с курса, попутал меня этот туман в голове! Поначалу занёс это всё к себе в спальню вместо гостиной и тут же сказал себе, да ты, Амадео, надрался, смотри, ты блуждаешь в своей квартирёнке, фиговый ты крейсер, туманы плывут над рекой, а ты мечешься вместе с бумажным фонариком, укреплённым у передовых орудий на носу корабля, но ты не расстраивайся, а давай лучше свищи всех наверх, раскачивай рынду и выправляй курс, и, представьте себе, тут же выправил, фиговый крейсер в туманах истории, — выправил! — и потрусил себе дальше, мысок к пятке, есть такой танец… Что? Уже не танцуют? И слава Богу, а то это был полный кошмар, надо было приставить пятку левой ноги к мыску правой, а следующим движением наоборот, пятку правой, ну и так далее, полный идиотизм, а ведь было модно, даже не спрашивайте когда, вероятно, в шесть лет президентства Мигеля Алемана, я тоже, дурак, увлекался, какой занимались фигнёй, это страшно вспомнить… И так вот пока не хлопнула дверь, раздались голоса, я сказал себе, ты, Амадео, уже не заржавленный крейсер в потёмках, хорош валять дурака, иди на голоса, — и дошёл до гостиной со всеми своими припасами, а там уже ждали ребята и две бутылки текилы, и так хорошо было выйти на свет из тумана, даже не очень на свет, но выбраться из тумана и видеть — ясно и чётко.

Лисандро Моралес, пулькерия «Ла Саэта Мехикана» в окрестностях ла Виллы, Мехико, январь 1980 года. Когда наконец вышла книга Артуро Белано, как автор он был уже только фантом, а я находился в процессе фантомизации как издатель. Я заранее знал, что этим всё кончится. Есть такие писатели-неудачники, словно отмеченные злосчастной судьбой, их надо бежать независимо от того, веришь ли ты в печать неудачи, и кто ты, материалист или фаталист. Говорю вам, их надо бежать как чумы, положа руку на сердце — верьте инстинктам. Я ведь знал, что играю с огнём, выпуская мальчишке книжонку. А дальше обжёгся не жалуйся, но даже задним числом не мешает обдумать, где, в каком месте всё начало портиться, пусть хоть другие поучатся на чужих ошибках. Я теперь выпиваю, сижу вот здесь целыми днями, машину на всякий случай ставлю подальше от дома и, когда возвращаюсь домой, озираюсь, не подстерегают ли за углом кредиторы.

Ночью не спится, приходится и на дому догонять ещё спиртным. Мучаюсь не полностью безосновательными подозрениями, что за мной по пятам идёт наёмный убийца, а то и два разных. Слава богу, что я овдовел до полного краха, получается, хоть от этих мытарств оградил жену, а ведь к концу жизненного пути ещё ни один издатель их не избежал. И хотя по ночам я нередко задаюсь вопросом «почему я? с какой стати?», в глубине души мне всё понятно — не судьба. Одиночество укрепляет душу. Это сказал Ницше (чей карманный цитатник я издал в 69-м году, с большим, кстати, успехом, тогда как раз была в полном разгаре вся эта гнусь в Тлателолько), а также Флорес Магон (которого мы запустили в виде бойкой коротенькой биографии пера одного аспиранта-юриста, и тоже неплохо пошло).

Одиночество укрепляет душу. Чистая истина. И вместе с тем утешение для дураков. Стоит ли так восхвалять одиночество, от которого и хотел бы, да никак не можешь избавиться? Никто и близко ко мне теперь не подойдёт. Ни даже козёл Варгас Пардо, который давно, с понижением в должности, перешёл в другое издательство, никто из окололитературных персонажей, роившихся вокруг меня в лучшие дни. Кому и зачем подходить слишком близко к движущейся мишени? Кому и зачем подходить к предмету с запахом падали? Зато теперь я изведал то, о чём раньше только догадывался: каждого издателя в конце пути подстерегает наёмный убийца. Он может быть знаменит или полностью безграмотен, но стоит всегда на стороне тёмных сил, служит их интересам, которые — вот парадокс! — иногда совпадают и с нашими в их пустоте и ничтожности.

На Варгаса Пардо я зла не держу. Иногда даже вспоминаю его не без некоторой ностальгии. Тем, кто утверждает, что моё издательство пошло ко дну из-за того, что я слишком беспечно отдал журнал в руки эквадорцу, я просто не верю. Уж мне-то вы не говорите, откуда пришла неудача. Безусловно, и Варгас Пардо, с этой его преступной небрежностью, внёс свой скромный вклад в моё падение, но по большому счёту это не его вина. Лично я считаю, что он молодец и ни в чём не виноват. Иногда, выпив лишнего, я хоть и крою его по матери — и его, и окололитературных, которым плевать, и наёмных убийц, караулящих тут же за углом, и всех вплоть до типографистов, известных мне и не известных, — но потом успокаиваюсь и начинаю смеяться. Жизнь есть жизнь, надо просто забыть и жить, как сообщил мне один дружелюбный пропойца на выходе из бара «Ла Мала Сенда», а литература, нафиг она никому не нужна.

Хоаким Фонт, психиатрическая клиника «Тихая обитель», шоссе Дезьерто де лос Леонес, пригород Мехико, апрель 1980 года. Два месяца назад приходил Альваро Дамиан со словами, что у него неприятная новость. Ну расскажи, сказал я, присядь вот сюда и скажи мне. Премия кончилась, пожаловался он. Какая премия? — переспросил я. Премия Лауры Дамиан молодым поэтам. Я понятия не имел, о чём речь, но сделал вид, что меня это очень занимает. А в какой же связи? У меня больше нет денег, в этой связи. Я потерял всё, что было.

То, что не заработано тяжким трудом, так же легко и уходит, чуть не сказал ему я. Я всегда недолюбливал капиталистов. Но промолчал, ведь он был расстроен, и вид у него был измученный.

Проговорили мы долго. Кажется, о погоде, а также о том, какой открывается вид на природу из сумасшедшего дома. Он говорил: похоже, что скоро станет тепло. Я отвечал: да, похоже на то. Потом мы замолкали, и я начинал вполголоса напевать, он молчал, пока вдруг не открывал рот и не замечал (это я просто привожу пример): смотри, бабочка. И я отвечал: да, здесь их много. Просидев так какое-то время, то за разговором, то за чтением газеты (хотя в тот конкретный день газет мы как раз не читали), Альваро Дамиан произнёс: я должен тебе это сказать. Я спросил: что же ты должен сказать мне, Альваро? И тут прозвучало: премия Лауры Дамиан кончилась. Захотелось спросить, мне-то что до того, но потом я подумал, что многие, и в особенности здесь, норовят рассказать мне о чём-то важном для них, и хотя в принципе я не совсем понимаю этот порыв поделиться с другими, я его безоговорочно принимаю и всё готов выслушать, мне не мешает.

Потом Альваро Дамиан попрощался, а ещё через двадцать дней пришла моя дочь и сказала: не следует, видимо, рассказывать, но я хочу, чтоб ты знал. Я ответил: я тебя слушаю. Она сообщила, что Альваро Дамиан пустил себе пулю в лоб. Я сказал, как он мог учинить над собой подобное варварство? Она ответила: дела у него шли неважно, он разорился и почти всё потерял. Я сказал: ну и что, он бы мог переехать сюда, ко мне, в сумасшедший дом. Дочь засмеялась: если б всё было так просто. После её ухода я принялся думать об Альваро Дамиане и премии Лауры Дамиан, которая закончилась, о сумасшедших из «Тихой обители», им здесь голову негде преклонить, и о месяце апреле — вот, говорят, «жестокий месяц», а он не жестокий, он несчастливый, — и понял, что дальше-то может быть разве что хуже.