От церемонии передачи невестой красы Флегонт ожидал чего-то большого. На самом же деле ничего торжественного не вышло. Это было после вручения приданого. Невеста села к столу и стала разбираться в подаренном ей Флегонтом ларчике. Девушки окружили ее и с любопытством заглядывали в ларец, наполненный нитяными перчатками, кусочками мыла в нарядных бумажках, шпильками, булавками, баночками с помадой и тому подобным. Елена Парамоновна вынула розовую ленту аршина два длиной и, передавая ее Тане, сказала:

– Вот тебе моя краса! Пусть она тебе суженого скорее найдет. Выходи замуж первая после меня.

Затем она поцеловала Таню.

Передавая ленту, невеста должна была сказать, по обычаю, «девичья краса», но так как она была вдова, то слово «девичья» не сказала. Девицы хотели было что-то запеть и уж затянули голосами, но Парамон Вавилович тотчас же их остановил:

– На праздник-то!.. Чего вы? Эх, дурья порода! У нас лампадки везде горят.

Портниха Манефа Захаровна ворчала:

– Да и нигде это не делается, чтобы вдова красу передавала. Какая у ней краса!

Подарки девушкам из ларца невеста также очень скудно выдала. Она долго разбиралась в нем, что получше, то себе оставила и дала по кусочку мыла такого, у которого бумажки были менее красивы. Затем даже пачки шпилек и бумажки с воткнутыми в них булавками разделила пополам и выдала девушкам только по половине пачек.

Флегонт ждал приданых денег, которые Размазов обещался выдать ему полностью накануне свадьбы. Флегонт так и думал, что выдача денег последует тотчас же после передачи вещевого приданого, но Размазов не выдавал. Между тем собирали уже ужинать. Повар готовил какую-то особенную закуску к водке, нарезав холодное мясо, яйцо и картофель и уснащая все это французской горчицей и прованским маслом. При этом повар говорил:

– При этой закуске даже и не особенно пьющий человек вдвое больше водки выпьет. В нашем ресторане она на блюдечках на буфете стоит. У нас в ресторане доктора обедают, так обожают эту закуску и прозвали ее микробией.

– Как? – спросил старик Размазов.

– Микробией… – повторил повар. – Микроб – это летучая микроскопическая мелкопитающаяся тварь. Вот что околоточные по помойным ямам в холеру искали, – пояснил он и прибавил: – Конечно, доктора в шутку.

Флегонт долго ходил около старика Размазова и наконец решился ему напомнить про деньги.

– Не отдадите ли сейчас, Парамон Вавилыч? – робко спросил он.

– Что? Чего ты? – посмотрел на него зверем старик.

– Я насчет приданых денег.

– Погоди. Над нами не каплет. Дай за ужином кусок-то проглотить, – был ответ.

Начался ужин. Старуху Утюжкову и к ужину не добудились и сели за стол без нее. Гости пили водку. Повар предлагал всем микробию на закуску. Старик Размазов тоже попробовал микробии, проглотил и тотчас же разинул рот.

– Жжет очень, – сказал он.

– Это и хорошо, – отвечал повар. – Из-за того эту закуску доктора микробией и назвали, что она уж очень пронзительна. Я сюда красного стручкового перцу положил.

– Есть закуски куда пронзительнее! – заметил Флегонт, попробовав микробии.

– Какие такие? – задал вопрос повар.

– А английские пикули в горчичном соусе. У нас в ресторане господа чиновники из интендантства всегда двадцатого числа выпить и закусить заходят, так только они и требуют эти пикули на закуску к водке.

Из-за микроба и шафер невесты Скобцов, и гармонист Кузькин изрядно подвыпили, но повар, пивший одинаково с ними, был трезв. Скобцов, до сих пор молчаливый, заплетающимся языком начал рассказывать, что они (то есть его хозяин) в Английский клуб стерлядей ставят.

– Меньше двенадцати вершков даже на уху ни одной рыбины не берут. Чтобы не меньше двенадцати вершков… Закон… Такой закон у них. И чтобы стерлядь была веселая. Чуть заскучала – повар бракует. Потом такое обыкновение, что повара начинают их шампанским поить. Стерлядей то есть… – пояснил Скобцов.

– Ну, это ты врешь… – заметил ему повар.

– Люди ложь, и я тож… Мне наш же приказчик сказывал. У нашего хозяина рыбная лавка и живорыбный садок. Я из рыбной лавки, а приказчик с садка.

– И приказчик твой врет. Я с поварами из Английского клуба знаком очень чудесно. Никакого шампанского. В уху шампанского иногда прибавляют, это точно. А у них вот какой закон есть. Перед тем как потрошить стерлядей, дежурный старшина приносит этих стерлядей бить. Понимаешь? Бить, – рассказывал повар. – Старший повар ему живых стерлядей выложит, а старшина их всех по башке ножом и прикончит.

– Зачем же? – удивлялись присутствующие.

– А уж такое их удовольствие, – отвечал за повара Скобцов.

– И опять врешь! – оборвал его повар. – Просто из-за того, чтобы старший повар в уху сонной стерляди не подсунул – вот это из-за чего. И генералы даже этим делом не гнушаются, – прибавил он. – Там старшины есть генералы, так и они эту музыку устраивают. Ты знаешь, какая разница между живой и сонной стерлядью?

– Мне-то не знать, коли я рыбак из рыбной лавки! Хватил тоже! – захохотал Скобцов.

– Вы питерские, а мы московские. В Москве всякую пищу хорошую больше обожают. В Москве бывают живые стерляди такие, которым и покупателя не найдешь. Когда я учился у Порфирия Андрианыча, то у нас в садке сидела одна стерлядь в сто рублей… Зверь, а не стерлядь. Все приходили и любовались, и никому она не была по карману. А приезжает из Одессы инженер. Посмотрел он на нее и съел. Ну-ка… Есть у вас в Питере сторублевые стерляди? Есть такой покупатель? – закончил повар вопросом и окончательно убил стушевавшегося Скобцова.

Ужин кончился. Размазов начал зевать, крестил рот и говорил:

– Похлебали, и ко сну пора. Завтра рано вставать. Гости-мужчины, ложитесь вверху, в мезонине. Там солома постлана и простынями прикрыта, – обратился он к повару и гармонисту.

Скобцов и Селедкин стали искать свои шапки. Флегонта всего передернуло.

– А как же, папашенька, насчет денег? – заюлил он перед стариком.

– Дались ему эти деньги! Да ведь завтра еще день будет, – отвечал Размазов.

– Господи! Что же это такое! А обещались накануне свадьбы! Нет, так нельзя… Так невозможно. Да и обычай есть, что до венца в день свадьбы жених в дом невесты не ходит.

Флегонт чуть не плакал. Старик покачал головой и отвечал:

– Не слыхал я про такой обычай.

– Позвольте… Где же завтра успеть за деньгами?.. С утра надо рядиться. С утра надо лошадей припасать, чтоб самому и родне в церковь ехать. Ведь верхом на палочке не поедешь.

Старик улыбнулся:

– Да чего ты так очень уж хлопочешь? Деньги будут невесте переданы, а не тебе, – сказал он.

– Как не мне? Что же это такое? Позвольте…

– Нечего и позволять… Ты свою часть получил, что тебе на обзаведение дома следует, а остались теперь приданые деньги.

– Да, приданые.

– Ну так она их и получит.

– Как она получит? Я деньги должен получить. Так уговор был.

– Уговор был только, что приданого нужно столько-то и столько, да и то ты спутал. А насчет того, кому деньги получать, никакого уговора не было.

– Нет, был-с…

– Не мели вздора. Ты просил задаток, просил на квартиру, и все это тебе дадено.

– Так невозможно!

Флегонт забегал по комнате.

– Очень возможно. И уж ежели у тебя никакого доверия к жениной родне нет и ты с ножом к горлу к будущему тестю приступаешь, то изволь, передам я эти деньги невесте твоей сегодня. А ты смотри, как я буду передавать. Алена! Иди в свою спальню и жди меня там. Сейчас я тебе туда деньги принесу, – скомандовал Размазов дочери.

– Папашенька, так невозможно! – закричал Флегонт.

Но старик Размазов уже вышел из комнаты.