– Ну, так и есть… Она… Федосья подсматривала и подслушивала, – проговорила вдова, запирая дверь, и, щелкнув щеколдой, подошла к Флегонту. – Нигде, никак не скроешься.

Затем она совсем уже смело подсела к нему, улыбнулась и сказала:

– Теперь давайте и я вас поцелую. Я ведь ужасти как пронзительно в вас влюблена.

И она взасос поцеловала его, даже чмокнув.

– Надо теперь вашему папеньке и маменьке об этом объявить, – произнес Флегонт.

– Да, да… Непременно. Как встанут они, так и скажем им.

– С вашим папенькой мне даже придется отдельно поговорить.

– Насчет приданого? Понимаю. Послушайте… Вы даже хорошенько поговорите с ним и вообще посмелее. Я прямо вам говорю: он жох, – предупредила Флегонта вдова. – Жох… И вы хорошенько на него наседайте.

– Я, Елена Парамоновна, должен это сделать-с, – отвечал Флегонт. – Должен потому-с, что, кроме того, что я чисто одемшись, у меня нет ничего ни кругом, ни около.

– Да, да… И вы знайте, что я непременно хочу жить в Петербурге.

– А если жить в Петербурге, то пусть он ресторан мне в Петербурге снимет или трактир.

– Требуйте, требуйте. А если он не будет на что-нибудь соглашаться, то уж тогда я буду просить и плакать начну, – сказала ему вдова.

– Опять же, и насчет меблировки нашей квартиры… Я люблю чистоту и порядок, Елена Парамоновна, – продолжал Флегонт.

– Выговаривайте, выговаривайте. Все выговорите. И просите, чтобы он вам ерестик приданого на бумаге написал. Маменьку вы не троньте. Она у нас в доме ничего не значит. Она у нас в доме все равно что курица. А на папеньку вы хорошенько наседайте. Удивительно только, что они до сих пор не встают, – прибавила вдова и покачала головой.

– Подождем! Пусть их спят, – сказал Флегонт. – Выспятся хорошенько, так добрее будут. А я вам, Елена Парамоновна, прямо скажу, по-современному: не взять мне за вами хорошего приданого, так нам жить в Питере будет нечем. Ведь здесь в семью к нам вы не пойдете?

– Боже избави! Нет, нет, голубчик! Вы уж ежели что, то документ от него требуйте, – прибавила вдова тихо. – Вексель. Вы его не жалейте, если вам правду сказать, то у него даже мои деньги есть. То есть не мои, а моего покойника мужа. Когда он обанкротился и папенька за него по двугривенному за рубль платил, то у папеньки много мужниных денег к пальцам прилипло. Вы понимаете, как это и что? – спросила она Флегонта.

– Да как же не понимать. Не маленький. Но как это они, ваш папенька с маменькой, могут спать при таком крике канареек! – удивлялся Флегонт.

– А вот подите ж вы… Папенька говорит, что под канарейку он даже лучше спит.

Флегонт помолчал и сообщил:

– Я должен у вашего папеньки трактир требовать и две тысячи денег, окромя тряпок.

– Должен дать, должен, – кивнула вдова ему, прислушалась и сказала: – Ну вот… заскрипела кровать. Это значит, что он встает. Сейчас я ему скажу, что вы здесь.

Вдова отправилась в другую комнату.

Минут через пять она вернулась вместе с отцом. Старик Размазов был в жилетке поверх розовой рубахи навыпуск и в войлочных туфлях.

– Здравствуй, здравствуй. Спасибо, что наведался, – проговорил он, подавая Флегонту руку, но не пожимая его руку. – Слышал я, какой ты вчера бал закатывал. Дочь говорит, что бал был на отличку, совсем на питерский манер.

Флегонт развел руками и отвечал:

– Какая же может быть отличка при нашей скудости, Парамон Вавилыч.

– Ну, все-таки. Всякий, разумеется, по одежке протягивает ножки. Но дочь хвалит.

Вдова потупилась перед отцом и сказала:

– Флегонт Никифорыч, папенька, сейчас ко мне посватался и просил, чтобы повенчаться.

– Ты? – возвысил голос старик, и заспанное лицо его просияло. – Ну что ж… очень рад… даже очень рад… Поздравляю. Признаться, я даже сам хотел предложить тебе. Думаю: он, может статься, не посмеет, так сем-ка я сам. А ты уж и посватался! Только как же ты это без сватов? Ведь эдак нас осудить могут.

– Сватов поить надо-с. Лишнее угощение… Опять же, подарки… – отвечал Флегонт.

– Верно-то верно. Но только не по-людски, братец ты мой.

– Сам-с… Весь тут… Сам и жених… Сам и сват.

Флегонт ударил себя в грудь.

– Так что ж… Надо матери сказать, – проговорил старик Размазов и крикнул жену: – Мавра Алексеевна! Иди-ка сюда! Радость объявлю… Ну а ты что ж, Алена, ему сказала? Не отказала, разумеется?

– Могу ли я препятствовать, если такой хороший человек… Я с радостью и даже с восторгом.

Старик покрутил головой и произнес:

– Ох, бабы, бабы!

Показалась старуха Мавра Алексеевна, шагая расхлябанными ногами, низенькая, полная, с широким лицом без бровей, с безжизненными глазами.

– Вот жених и невеста… – указал жене Размазов на дочь и Флегонта.

– Да что ты! Да неужто? Да как же это так? Ах, господи! Вот уж… Ох, ох… голубчики… Но как же это так вдруг?.. Сваты-то где?

– Без сватов, маменька-с, по полированной питерской моде-с, – отвечал Флегонт.

Старуха между тем плакала, целовала дочь и прижимала ее к груди.

– Поди и ты, милый… Болезный ты мой… – обратилась она к Флегонту, протягивая руки, и уж навзрыд заливалась слезами.

– Не реви, не реви! Чего ты ревешь-то, – останавливал ее старик. – Брось! А лучше вот образом сейчас благословить их. Сем-ка я икону со стены сниму.

Старик направился в угол за иконой, но Флегонт его остановил:

– Позвольте, Парамон Вавилыч… Икона потом-с… А прежде всего я с вами переговорить должен… потому человек я бедный…

– Насчет приданого? Не обижу. Неужто я враг дочери! – отвечал старик и лез на стул, чтобы снять со стены образ. – Становись, Алена, рядом с женихом.

– Нет, уж позвольте-с… – стоял на своем Флегонт. – Всему этому мы вам верим, но все-таки я должен уговориться, потому тут на всю жизнь.

– Пустяки. Нарядов у ней всяких хоть отбавляй, а насчет денег не обижу… Становись.

– Не могу-с. Если не подойдет по вашей смете, то зачем же я после вашего благословения пяченый купец буду, – упрямился Флегонт. – После благословения пятиться нельзя. Я, Парамон Вавилыч, человек честный.

– Не будь ты честный, за тебя бы и не отдавали. Поверь, что про тебя и в Питере мы уже все узнали у твоего хозяина и выведали.

Старик Размазов стоял уже с иконой в руках, но Флегонт от него пятился.

– Мне, Парамон Вавилыч, прежде всего, трактир в Петербурге нужен, чтобы жить как следует с вашей дочкой Еленой Парамоновной, – говорил Флегонт. – Опять же, и ваша внучка Леленька будет при нас.

– Вот на трактир-то я тебе и дам денег. Ну, иди сюда, Елена, подходи.

– Честь честью надо уговориться, Парамон Вавилыч. Вот чайком меня попотчуете, за чаем и поговорим, – стоял на своем Флегонт.

– Что за упрямый человек!

– Да нельзя же, папашенька, без уговора, – поддержала Флегонта дочь Размазова. – Ведь потом нам без вашей помощи уж жить придется. Не все ли вам равно, сейчас нас благословить или через час!

– Ты-то чего, дура! – огрызнулся на нее отец.

– Я, Парамон Вавилыч, прежде всего честный человек. Дайте прежде уговориться. Уговор лучше денег, – еще раз сказал Флегонт.

Старик положил на стол икону и махнул рукой.

– Ну, будь по-твоему, – проговорил он, покачал головой и прибавил: – Однако ты тоже парень того… Ой-ой какой!