Впрочем, есть и различие. Рыжий хозяин озера уповает на Голдуотера. Хант глубоко убежден, что Господь Бог возложил особую миссию на него самого. «Хант одержим убеждением, – рассказывал на страницах “Нью-Йорк таймс” Дэвид Джонс, по поручению этой газеты неоднократно встречавшийся и беседовавший с нефтяным воротилой, что он должен спасти Америку». Всего-навсего! Претендуя на роль нового мессии, он считает необходимым довести свою проповедь до каждого американца.
Альпака – это один из видов горного козла. Почему именно козел покорил воображение Ханта, трудно сказать, но покорил. Во всяком случае, вымышленную, с его точки зрения идеальную страну он назвал «Альпака».
О рае на земле, картины которого возникают в его старческом склеротическом мозгу, Хант поведал в романе, который так и именуется – «Альпака» – тот самый, на который, как на наживку, мы поймали Ханта в холле гостиницы «Фонтенбло». Видно, писание книг в наш просвещенный век стало модой среди миллиардеров. Раньше они выхвалялись друг перед другом своими рысаками, любовницами, драгоценностями на мясистом тулове своих жен. Сейчас к этому прибавились графоманские увлечения. Гетти пишет, Рокфеллер пишет, Хант тоже пишет.
Но если книги Гетти содержат и знание, и стиль, то хантовская «Альпака» – рукоблудие графомана. Я листал это творение, продирался сквозь чудовищную абракадабру, стараясь вникнуть в суть. Делал я это, что называется, по обязанности и думал при этом: ну какой же нормальный человек станет мучиться надо всем этим просто так, без особой надобности? И еще думал: как могли издать в цивилизованной стране подобную макулатуру и почему автор со своей тугой мошной не нанял хотя бы литературных правщиков, для того чтобы как-то причесать все им нагороженное.
И не только думал. Я расспросил об этом людей сведущих. Оказалось, несмотря на то что автором книги был один из богатейших людей Америки, в стране не нашлось ни одного издателя, который рискнул бы ввязаться в авантюру по изданию бреда. Получив отказ нескольких издательств, Хант напечатал и распространил свою «Альпаку» на собственные деньги. Что же касается литературной правки, то здесь дело обстоит еще комичнее. Хант, оказывается, убежден в том, что он неповторимый мастер прозы и большой стилист; он так и заявил: «Я, правда, пишу медленно, но пишу лучше всех». Вот так! О каких уж тут правщиках может идти речь.
Это говорит о себе субъект, не знающий как следует ни одного языка, изъясняющийся на вульгарнейшем жаргоне, с путаницей в понятиях необыкновенной, едва окончивший четыре класса. Весьма красноречиво в порыве не то откровенности, не то раздражения описал интеллектуалов типа Ханта недавно умерший американский миллионер Генри Люс, человек их же круга, издатель «Лайфа», «Тайма» и «Форчуна». «Всегда и везде, – откровенничал он, – деловые люди производят отталкивающее впечатление. Что собой представляют почти все те, кого я знаю из людей нашего круга? Все мы лишь буржуа, увлеченные материальной стороной жизни, полные предрассудков, вульгарные, неотесанные грубияны, нелепые и тупые». Сказано зло, видно, накипело, и перед смертью захотелось бросить в лицо себе подобным эту ядовитую правду. Берусь свидетельствовать, что, будучи приложенным к Ханту, это описание приобретает характер документальной фотографии.
Вот такой-то персонаж и ударился в романисты. А мне пришлось, очевидно, в наказание за прегрешения и, в частности, интерес к Ханту покорпеть над «Альпакой», процесс чтения которой вполне сравним с жеванием вара – удовольствия никакого, а зубы вязнут, челюсти не разомкнешь.
Авторская идиллия, рисуемая романистом-миллиардером, вполне фашистского толка. По страницам книжонки победно разгуливает некий Хуан Ачалу, писаный красавец, помесь породистого жеребца с традиционным голливудским ковбоем, и на ужасающем воляпюке возвещает истины на тему спасения Америки от язв демократии. Правда, Хант предназначал свой роман для читателей-американцев. Поэтому порядки в государстве «Альпака» внешне подмалеваны под демократию. Но какова эта хантовская демократия, можно видеть из того, что избиратели «Альпаки» голосуют сообразно своему кошельку. Люди с капиталом имеют 7 голосов, если денег поменьше – 6, если еще меньше – 5 и т. д.
Авторская идиллия, рисуемая романистом-миллиардером, вполне фашистского толка. По страницам книжонки победно разгуливает некий Хуан Ачалу, писаный красавец, помесь породистого жеребца с традиционным голливудским ковбоем, и на ужасающем воляпюке возвещает истины на тему спасения Америки от язв демократии. Правда, Хант предназначал свой роман для читателей-американцев. Поэтому порядки в государстве «Альпака» внешне подмалеваны под демократию. Но какова эта хантовская демократия, можно видеть из того, что избиратели «Альпаки» голосуют сообразно своему кошельку. Люди с капиталом имеют 7 голосов, если денег поменьше – 6, если еще меньше – 5 и т. д.
Что же касается тех, у кого капитала нет совсем, то Хант их в книгу не пустил, легко и просто таким образом разрешив все проблемы. Большие доходы, по Ханту, обложению не подлежат, ибо они и есть пружина развития общества. Мракобесие идеалов, изложенных в романе, настолько густопсово, что даже буржуазная критика, фыркнув по поводу «литературных недостатков» романа, вынуждена была констатировать, что хантовская демократия – «это своего рода фашистская демократия».
Вы думаете, Хант обиделся? Ничуть не бывало. Он удостоил автора этой рецензии письмом, написанным самолично: «Только вы поняли меня правильно».
Впрочем, ему плевать на литературных критиков. Отцы города Далласа оценили «Альпаку» по-своему. В знак восторженного одобрения они назвали одну из далласских улиц «Альпака-Пасс». Таблички, установленные на этой длинной, прямой, как дубина полицейского, единообразной, как солдатский строй, улице, должны, по мысли далласских управителей, споспешествовать установлению альпаковых идеалов. Они мечтают о превращении в фашистскую Альпаку всего Далласа, всего Техаса, всей Америки и по возможности всего мира. Мечтают, а пока заставляют граждан хантовской вотчины города Далласа шествовать по улице «Альпака-Пасс».
Вообще, надо сказать, в Далласе всячески лелеется своеобразный культ Ханта, вокруг воротилы создается ореол легенды, имеющий мало общего со своим прототипом, рассчитанный на потребу американского мещанина.
На окраине города вдали от шума городского и проникающей везде пыли – там живут столпы местного общества – стоит большой и безвкусный дом, украшенный претенциозным шестиколонным портиком. Щедрая зелень и обширный, выложенный голубой плиткой, а по вечерам красиво подсвечиваемый бассейн за домом предназначены для того, чтобы помогать хозяевам переносить техасский летний зной. Однако в конце концов, несмотря на безвкусные претензии своих хозяев, это обиталище ничем особенным не выделяется среди окружающих строений, на каждом из которых лежит печать провинциального самодовольства и мещанской ограниченности. Ни внешний облик этого дома, ни распорядок жизни его обитателей не могут навести постороннего наблюдателя на мысль, что именно здесь обосновалась одна из наиболее зловещих фигур современной Америки, обладатель крупнейшего состояния Гарольд Хант. Размеренный, обывательский повседневный образ жизни хантовского семейства мало чем отличается от жизни многих сытых американских мещан.
В десять часов вечера гаснет свет в окнах этого дома, и за его стенами воцаряется сонная тишина. А на закате солнца нередко можно видеть Ханта и членов его семьи, расположившихся в белых плетеных креслах-качалках на зеленой лужайке перед домом и о чем-то беседующих. Идиллическая картина нередко дополняется благочестивыми песнопениями, разносящимися далеко окрест. Чаще других прохожие и соседи слышат религиозный гимн.
Городская бульварная печать с умилением, разумеется тщательно взвешенным и хорошо оплаченным, расписывает строгие порядки, царящие в этом доме. Постоянными посетителями, гостями престарелой четы Хантов в последние годы являются люди пожилые и респектабельные. Молодежь там появляться не любит. Известно, что на стол там не подают спиртного. При каждом случае, удобном и неудобном, хозяин подчеркивает свое воздержание, запивая свои проповеди фруктовым соком и потчуя гостей вареными овощами. Что же касается картишек и иных суетных вещей – то ни-ни.
Столь строгие нравы хантовского дома – для нефтяного барышника нечто новое и непривычное – молва приписывает его второй жене. Раньше, до того как в 1957 году она связала себя узами Гименея с престарелым миллиардером, – разница в их возрасте превышает три десятка лет, – дама сия именовалась миссис Руффи Райт и была секретаршей босса. Первая жена Ханта умерла в 1955 году, прожив с мужем сорок лет и родив ему шестерых детей. Дочь богатого фермера, она была существом тихим и забитым, панически боявшимся своего мужа – гуляки и игрока.
Ее похороны Хант обставил с великой помпой и не подобающей случаю рекламой, стремясь при помощи подталкиваемых особым гонораром газетных репортеров, фотографов и операторов телевидения на всю Америку продемонстрировать свое безутешное горе нежного мужа и добропорядочного семьянина. Но не успели отзвучать похоронные мелодии, как в хантовском доме появилась миссис Райт, а вскоре эта предприимчивая миссис стала и его хозяйкой.
Вряд ли есть необходимость доказывать умысел тех, кто распространяется о том, что благочестивый строй и распорядок жизни хантовского семейства – результат религиозного благочестия самого Ханта и его жены, сумевшей, дескать, обратить своего некогда беспутного мужа на путь истинный. Против этого говорит хотя бы та нарочитость и назойливость, с которой американцам вдалбливают мысль о нынешней добропорядочности обладателя миллиарда. Нарочитость эта, а также слишком уж внезапный поворот от разгула и азарта многих десятилетий на «стезю добродетели» наводят на мысль о том, что речь скорее идет о тщательно продуманной в рекламных конторах Далласа системе мероприятий по наведению благопристойного лоска на человека, чья скандальная слава и слишком вызывающее поведение ставили под угрозу образ благочестивого радетеля о нуждах страны и соотечественников, легенде, которую американская пропаганда упорно создает вокруг всех носителей громких имен и обладателей крупнейших состояний.
Да и сам Хант, судя по всему, вынырнув из безвестности, в которой обретался долгие годы и вынужденный ныне действовать под пристальным оком общественного внимания, счел, очевидно, за благо расстаться со своей слишком уж скандальной известностью и предстать перед соотечественниками в образе этакого патриархального мудрого старца.
Нарочитая благопристойность образа жизни хантовского семейства – это своего рода рекламный трюк, как рекламным трюком является показное благочестие самого Ханта. Один из его соседей говорит: «Мы с удивлением видим, что мистер Хант регулярно теперь ходит в церковь. Раньше мы никогда за ним этого не замечали, хотя его покойная жена миссис Лида Банкер Хант была набожная женщина и не пропускала ни одной службы. Не менее благочестива и новая жена господина Ханта. Может быть, это ее влияние…» Говорящий с сомнением пожимает плечами и добавляет: «Хотя каждый, кто знает мистера Ханта, может усомниться в том, что на него можно оказывать влияние».
Сосед прав. Ну конечно же, дело не во влияниях, а в расчете. Впрочем, сам Хант не скрывает пробудившегося у него бурного интереса к рекламе и саморекламе. «Раньше я боялся говорить, – с ухмылкой сообщает он журналистам. – А теперь уж я боюсь промолчать». И дело здесь не только в том, что престарелый нефтяной воротила обеспокоен, что потомки не узнают о плодах его досужих размышлений, образчики которых я читателю уже представил, но и о том еще, что для него остался позади период, когда он предпочитал действовать в подполье, опасаясь конкурентов, которые, обнаружив, могли прихлопнуть его как муху.
Сейчас Ханта не прихлопнешь. Он сам кого хочешь прихлопнет. А посему он предпочитает действовать с наибольшим шумом и рекламным эффектом. Хитрец постиг, что, располагая пускай скандальной, но славой «самого опасного человека в Америке», он может эту славу, нездоровый интерес к его особе обернуть себе на пользу. Давать интервью значительно дешевле и эффективнее, чем помещать платные объявления и рекламу своей фирмы. За коммерческую рекламу, во-первых, приходится платить, и по американским порядкам немало. А во-вторых, что ни говорите, реклама она и есть реклама, и уже в силу этого читающие рекламные объявления относятся к ним с некоторым предубеждением, не без оснований на собственном горьком опыте подозревая, что их хотят провести и всучить нечто значительно менее привлекательное и необходимое, чем это утверждает реклама.
Когда же реклама замаскирована, она более действенна. При чем здесь коммерция, как бы хочет сказать Гарольд Хант, фиглярничая на экранах телевизоров, распространяясь в различных интервью на самые разнообразные темы, от рецептов сохранения фигуры до рецептов уничтожения коммунизма. С точки зрения коммерческой, по его мнению, не так уж важно, о чем он говорит. Важно, что он мозолит глаза соотечественникам, не дает им забыть собственное имя, то самое имя, которое красуется на вывесках и бланках его фирмы, на разнообразных видах продукции, ею выпускаемых.
Агитация вокруг его персоны весьма искусно используется Хантом в чисто коммерческих целях. Это как бы наживка, приманка, которую бросают падким до сенсаций американским обывателям. А уж коль скоро они эту наживу схватили, их можно поддевать и на политическую уду хантовского мракобесия, и на коммерческую удочку рекламы его компаний.
Стремление продемонстрировать свое благочестие, свою добропорядочность у Ханта очень велико. Оно оказалось сильнее и привычной развязности, и любви к скандалу. Хант пожертвовал ради него многими милыми для себя привычками. Единственно, от чего он не может отказаться даже благочестия ради, – это хотя бы и от микроскопической толики своих долларов.
Не так давно жители Рэмси – захудалого местечка неподалеку от Вандалии, где родился миллиардер, – вознамерились восстановить местную церковь, в ограде которой, кстати сказать, расположено то, что у людей нормальных именуется родными могилами, место последнего успокоения отца и матери Ханта. Для ремонта потребна не столь уж большая сумма – несколько сот долларов. Единственная из оставшихся в живых сестра Ханта попросила брата от имени жителей Рэмси прислать немного денег на восстановление пришедшей в ветхость церкви. Ну конечно же, Хант не отказал землякам. Обладатель сотен миллионов долларов раскошелился незамедлительно. Церковный староста получил от него чек на… 5 долларов.
Благочестивый Хант – вещь столь же неправдоподобная и парадоксальная, как сапоги всмятку, как трезвый алкоголик, как добродетельный убийца. Добропорядочность игрока – не более чем поза, тщательно продуманный рекламный трюк. Одной из отличительных черт американского обывателя является его бесподобное ханжество. Такого, пожалуй, не встретишь ни в одной другой стране. Общество осуждает не за мошенничество, осуждает того, кто не умеет это скрывать.
Пока Хант обретался на заднем дворе американского бизнеса, скрываясь во мраке неизвестности, пользуясь покровом этого мрака для обделывания своих делишек, ему было наплевать на респект, на то, как он выглядит в глазах соседей, что думают о нем в обществе. Но теперь он вознесен на вершину бизнеса и увенчан званием одного из богатейших людей Америки. Изменилась ли его мораль?
Ну конечно же, нет. Изменилась ситуация. Изменилась обстановка, в которой ему приходится действовать. А коль скоро это так, в интересах своего бизнеса он и напяливает на себя идущее ему, как кавалерийское седло захудалой буренке, обличье образцового семьянина, богобоязненного прихожанина, трезвенника и любителя церковных песнопений. Миссис Хант-вторая, в прошлом секретарша и любовница своего патрона, а ныне играющая роль матроны – дамы-благотворительницы, столпа далласского высшего света, – здесь ни при чем. При чем здесь лишь холодный расчет. А расчет для Ханта всегда был превыше всего.
Не без расчета, в том числе и коммерческого, ведет он и свою погромно-пропагандистскую деятельность. Пример тому – уже упоминавшаяся радиопрограмма «Линия жизни», отвечающая как позывам его души, так и велениям кармана. Еще в начале 50-х годов Хант сколотил пропагандистскую организацию «Фэкст форум», которая была главным рупором Джозефа Маккарти. Сейчас излюбленное детище Ханта – «Лайф лайн» («Линия жизни») – радиопрограмма, передающаяся из Вашингтона, которую ежедневно слушает около пяти миллионов американцев в 45 штатах.
Кстати говоря, наиболее прилежным слушателем этой радиопрограммы, по рассказам завсегдатаев его дома, является он сам. Небольшой любитель кино и театра, сам о себе говорящий, что он давно уже бросил читать книги, ибо это кажется ему нестоящим занятием, – это-то автор «Альпаки», без ложной скромности заявивший, что он является лучшим писателем Америки, – он готов часами слушать злобный полуфашистский бред, распространяемый его радиопрограммой.
Стоимость всего этого предприятия весьма солидна – 2 миллиона долларов ежегодно. В сегодняшней Америке за 2 миллиона долларов можно наговорить чего угодно. И говорят. Ежедневно, ежечасно 331 радиостанция, работающая на программу «Лайф лайн», посылает в эфир отравленные стрелы клеветы, подстрекательства, разнузданной антикоммунистической, антинегритянской, антирабочей пропаганды.
Но Хант не альтруист. В чем, в чем, а в бескорыстии его упрекнуть нельзя. Сотрясая эфир погромно политическими тирадами, он ни на минуту не забывает и о своей лавке. Надо признать, делец он изворотливый и фантастически пронырливый, обладающий какой-то особой «сверхтекучестью», способностью просочиться куда угодно. По существующим в Америке порядкам различного рода благотворительные организации не облагаются налогами. Хант ухитрился подвести «Лайф лайн» под разряд благотворительных и использует время, захваченное им в эфире, не только для поношения всего, что ему не по душе, но и для рекламного превозношения таблеток, улучшающих пищеварение, и ряда других лекарств, а также пищевых продуктов, производимых его фирмами и компаниями.
«Для Ханта, – пишет американский журнал «Нейшн», – не существует различия между патриотизмом и выгодой». Сказано точно. «Все, что я делаю, – заявил как-то репортерам он сам, – я делаю ради выгоды».
На сей раз Хант не лукавит. И горе тем, кто становится ему поперек пути, кто угрожает его выгоде. Тут он не знает удержу. За ним огромная сила денег. Он сознает их силу, пребывая в уверенности, что все в Америке, включая ее президентов, должны работать на его, Хантову, выгоду.
Джон Кеннеди был не первый хозяин Белого дома, вызвавший неудовольствие Ханта. В течение нескольких лет техасский нефтепромышленник вел тайную и упорную войну против генерала Эйзенхауэра, войну, по мнению Ханта, завершившуюся его победой.
Дело это началось еще в конце 40-х годов. В результате геологической разведки было установлено, что техасские песчаные отмели на побережье Мексиканского залива таят под собой богатейшие запасы нефти. Но по американским законам береговая линия является собственностью государства. И поэтому частные предприниматели и компании не могли наложить руку на эти богатства.
Тогда воротила задумывает ни больше ни меньше, как посадить в Белый дом своего человека, который в благодарность за поддержку возьмет на себя обязательство подарить эти земли ему, Ханту. Выбор техасца падает на генерала Дугласа Макартура, с которым его связывала личная дружба. Хант принимается за дело. Самолично направляется он к генералу Эйзенхауэру и просит его использовать свой авторитет для избрания Макартура. Как выяснилось позже, у Эйзенхауэра была своя собственная точка зрения по поводу наилучшей кандидатуры для выборов 1952 года. А посему Ханту он отказал.
Техасец продолжает стоять на своем, желая купить себе подходящего президента. Он создает специальную избирательную машину, вербует сторонников, грозит, улещивает, обещает, подмазывает. В течение трех-четырех месяцев толстосум потратил на кампанию в пользу Макартура несколько сот тысяч долларов. В «Уолдорф-Астория», шикарнейшем отеле Нью-Йорка, собирает руководителей республиканской партии и требует, чтобы они поддержали его фаворита. Но силы, стоящие за Эйзенхауэром, были превосходящими. Потерпев неудачу, Хант продолжал ершиться. «Мне не хватило двух часов, чтобы добиться на съезде выдвижения Макартура», – заявил он тогда на пресс-конференции.
Проигрыш ему дорого обошелся. Богатые нефтеносные отмели в годы пребывания у власти правительства Эйзенхауэра перешли-таки в руки частных компаний. Но злопамятный генерал постарался, чтобы подставлявший ему ногу Хант не получил ничего. Невозможно оскорбить Ханта больше, нежели помешать ему прикарманить то, на что он позарился. Между ним и генералом-президентом была уже теперь не политическая, а кровная вражда. Его душила злоба. Люди, знающие техасца, говорили, что у него темнело лицо при одном упоминании имени Эйзенхауэра.
Следующий ход был за Хантом. И он его сделал. До середины 50-х годов в американской политической жизни существовала неписаная традиция, по которой президент не должен был находиться в Белом доме больше двух сроков, то есть восьми лет. Но традиция не закон, и она не раз нарушалась. Последний раз это сделал Ф. Рузвельт, избиравшийся четырежды. Хант решил поставить на пути Эйзенхауэра к продлению власти препятствие неодолимое. Он имел прямое отношение к принятию 22-й поправки к конституции, законодательным путем запретившей пребывание на президентском посту больше двух сроков. Сам Хант в припадке мстительного восторга разболтал эту историю.
– Я добился всего этого лишь за семь недель. Я считаю это моей важнейшей победой в области внутренней политики. Если бы не она, Эйзенхауэр оставался бы на президентском посту еще не один год.
Эйзенхауэр удалился от дел на свою ферму в Геттисберге. Трудно сказать, в какой степени, но то, что руку к этому Хант приложил, не вызывает сомнений. В Белый дом въехала чета Кеннеди, и молодая хозяйка, «ферст леди» Жаклин Кеннеди приступила к переоборудованию резиденции американских президентов на свой вкус, насаждая в его холодных, официальных залах стиль французских королевских апартаментов с шелковыми тиснеными обоями и изящной мебелью.
Но замена мещанских пуфиков мадам Эйзенхауэр аристократическими жакобовскими креслами Жаклин Кеннеди оказалась мероприятием, недостаточным для прекращения «холодной войны», которую объявил нефтяной император президенту американской республики.
Джон Кеннеди ходил еще в кандидатах, когда хантовские батареи дали по нему первый залп. На собственные деньги летом 1960 года Хант отпечатал сотни тысяч листовок, направленных против Кеннеди, поминая всевозможные его грехи вплоть до католического вероисповедания, что в протестантской в основном Америке отнюдь не плюс, и разослал их по всей стране. Причина: сенатор в одной из своих речей недобрым словом помянул лихоимство нефтяных компаний. В тот предвыборный год все хантовские симпатии были на стороне техасского сенатора Линдона Джонсона, с которым, по словам газеты «Нью-Йорк таймс», его связывали «многолетние дружеские отношения».
Дружеские отношения эти в своей основе имели то обстоятельство, что Хант всеми своими потрохами – экономическими, политическими, психологическими даже – связан с Техасом. Этот перекати-поле, первую половину жизни скитавшийся по стране, в последние десятилетия не просто поселился в Техасе, осел там. Он пустил корни, сросся с ним, с его нравами, представляя собой ныне одно из наиболее техасских явлений Техаса.
То же самое в значительной степени можно сказать и о Линдоне Джонсоне. С той лишь разницей, что Хант, возникнув вне Техаса, превратился в техасца уже в зрелую пору, а Джонсон вышел из Техаса, хотя большую часть своей жизни обретался в Вашингтоне. Но как личность, как политик он сформировался именно здесь. И неистребимый отпечаток Техаса, его ухваток, традиций, образа мышления, манера выражать свои мысли, даже певучий, с растягиванием слов техасский говор – все это он сохранил на всю жизнь.
Нечего удивляться, что проявляющий немалый интерес к рычагам государственной власти Хант много лет назад, в бытность Джонсона в сенате, обратил свое внимание на этого честолюбивого цепкого политика, стал ему помогать, поддерживая его в борьбе за власть.
Это обстоятельство по вполне понятным причинам привлекло к себе особое внимание, после того как президент Кеннеди был убит, и не где-нибудь, а именно в Техасе. Когда поползли первые слухи о возможной причастности Ханта к заговору, во многих головах стала выстраиваться логическая цепочка: Хант, поддерживавший Джонсона в борьбе против Кеннеди на съезде демократической партии в 1959 году, тот же самый Хант, по его собственным словам, уговоривший колебавшегося Джонсона принять предложение Кеннеди о вице-президентстве. Наконец, опять же Хант, причастный к заговору против президента, знающий, что в случае смерти главы государства его пост по конституции автоматически занимается вице-президентом.
Целый ряд американских исследователей квалифицировали убийство в Далласе как государственный переворот.
Политический писатель Иохим Йостен в своей книге, названной им «Темная сторона Линдона Б. Джонсона», прямо заявляет, что убийство в Далласе являло собой государственный переворот.
«Цель этого государственного переворота, – утверждает Йостен, – этого расстрела президента специально созданным отрядом стрелков, этого чудовищного убийства беззащитного человека, которого заманили в западню, преданного на смертном одре его ближайшими друзьями и официальными телохранителями, состояла в том, чтобы посадить в Белый дом вице-президента Линдона Б. Джонсона. Такова вкратце “далласская загадка”».
Подробный разговор о далласском убийстве у нас впереди. Но надо сказать, что дело это отнюдь не так просто, как это представляется, к примеру, авторами имевшего в Америке большое хождение анекдота: «Скажите, вы не знаете, почему Линдон не занимается сейчас своим любимым делом – стрельбой куропаток в Техасе? – Очень просто. Освальд не вернул ему его ружье». Повторяю, дело обстоит отнюдь не столь примитивно, и вряд ли обоснована попытка представлять Джонсона непосредственным участником заговора.
Однако сам по себе факт хождения по Америке такого рода анекдотов, появление книги вроде написанной Йостеном – а она не единственная – трудно считать случайным, равно как объяснить случайным совпадением убийство президента Кеннеди именно в Техасе, где, после того как Кеннеди скончался в далласском госпитале, Линдон Джонсон получил президентскую власть. У нас еще будет случай поговорить о многих необъясненных по сию пору обстоятельствах, связанных с гибелью президента, с событиями, последовавшими за этим, о том, что назначенная президентом Джонсоном специальная комиссия, расследовавшая далласское убийство, в ходе следствия игнорировала многие из весьма существенных фактов. Здесь мне хотелось бы только рассказать, что по этому поводу думает сам Линдон Джонсон.
Я имел случай спросить его об этом, побывав на техасском ранчо президента уже после того, как он перебрался туда из Белого дома на постоянное жительство. Удалившись от дел, бывший президент, по словам всеведущей «Нью-Йорк таймс», больше всего интересуется тем, что напишут о нем историки, как будет оценено его президентство.
Автор этих строк уже некоторое время работает над книгой, немалое место в которой занимает деятельность 36-го президента Соединенных Штатов.
Одним словом, когда, приехав в Соединенные Штаты, я обратился к бывшему президенту с вопросом, не мог ли бы он принять меня для беседы, пришло письмо с приглашением посетить его на техасском ранчо.
Стояли ясные, но прохладные дни поздней осени 1969 года. Наша машина шла по необычно для Америки пустынной автостраде.
Вокруг расстилались бескрайние прерии, кое-где всхолмленные, с уже пожухлой травой, гряды камней, низкорослый колючий кустарник.
И хотя мы находились на самом юге страны, суровый ландшафт этот нимало не напоминал ни солнечную Флориду с ее вечнозеленой растительностью и раскидистыми пальмами, ни синенебую Калифорнию с бесконечной перспективой апельсиновых и лимонных рощ.
Вокруг была неуютная безводная земля, покореженные беспрестанно дующими ветрами кривобокие деревья, удивительное для плотно заселенной Америки малолюдство. Далеко не каждый может выдержать здешнюю жизнь – трудный, с резкими перепадами температур климат, безводье, нелегко достающийся хлеб насущный. Время от времени за окном машины возникал кадр, будто бы взятый с одной из бесчисленных лент знаменитых голливудских вестернов – боевиков из ковбойской жизни: стада, погоняемые лихими парнями в широкополых шляпах на лошадях, размахивающими лассо.
Вскоре я увидал техасских ковбоев вблизи. Остановившись подле небольшой закусочной – время было обеденное, – я решил отведать знаменитое техасское барбекю – еду столь же экзотичную, сколь и вкусную.
На деревянной тарелке, поставленной передо мною коренастым пареньком в ковбойской широкополой шляпе и пристегнутой к широкому поясу, по-моему, неуместной в данном случае кобурой пистолета, лежали куски недожаренного говяжьего мяса, приправленные невообразимой остроты соусом, с коричневой фасолью и маринованными стручками перца, взяв в рот который, испытываешь ощущения грешника в аду, заставленного чертями лизать раскаленную сковороду.
Оглянувшись, я увидел сидевших за некрашеными столами и стоявших у стойки бара вполне всамделишных ковбоев, героев моего, увы, уже не очень близкого детства. Не стану описывать их одеяние – оно точно такое, какое мы с вами, дорогой читатель, видели не раз на киноэкранах. Но, пожалуй, на этом сходство и кончается. Усталые лица, руки натруженные, с мозолями и ссадинами, невеселые глаза, ссутулившиеся то ли от тяжкого труда, то ли под бременем жизни плечи.
Именно здесь особенно явственно ощущаешь, что романтичные киноковбои, по поводу и без повода палящие из своих кольтов, спасающие чудесным образом юных леди, выделывающие неимоверные антраша на несущихся вскачь лошадях, – это в жизни просто-напросто пастухи, гоняющие по бескрайним прериям Техаса чужие стада, получающие поденную скудную оплату. И если есть что-либо в этих людях общего с голливудским обликом, то это твердые характеры, выработанные нелегкой жизнью, которую они ведут, искусство джигитовки да одежда – широкополые шляпы, сапожки, кольт у бедра.
В полдень мы подъехали к белого камня воротам, на столбе которых значилось: «Ранчо президента Соединенных Штатов Америки Линдона Б. Джонсона». (Титул этот по американской традиции сохраняется за Джонсоном на всю жизнь.) Нас встретил высокий, грузный, с загорелым, обветренным лицом и шеей боксера тяжелого веса хозяин ранчо. На нем была техасская шляпа, светлая, видавшая виды замшевая куртка и в тон ей песочного цвета рубашка с расстегнутым воротом. В глаза сразу же бросилась разительная перемена. Последний раз мне довелось видеть Линдона Джонсона во время знаменитой встречи глав советского и американского правительств в Гласборо. Этот крошечный городок, находящийся ровно на полпути между Нью-Йорком и Вашингтоном, был избран тогда местом встречи по соображениям высокой политики.
В течение двух дней, присутствуя в небольшом домике мистера Томаса Робинсона – президента местного колледжа, – наспех переоборудованном для этой встречи, я имел возможность близко наблюдать президента Джонсона.
Глядя на стоявшего сейчас передо мной человека, трудно было поверить, что с тех пор прошло всего лишь два с половиной года. Его прежде могучая фигура казалась поникшей – опустились плечи, округлилась спина, резче стали глубокие морщины и горькие складки вокруг рта. Тогда седина в президентской прическе едва пробивалась, сейчас сильно поредевшая шевелюра была совершенно седой.
Видно, нелегко далось это время Линдону Джонсону, мечтавшему войти в историю Америки в качестве одного из ее великих президентов, но вынужденному под давлением обстоятельств и грузом собственных ошибок отказаться от попыток переизбрания на следующий срок и удалиться на свое ранчо.
Подробнее о деятельности 36-го президента Соединенных Штатов, о его прихотливой судьбе и политической трагедии я расскажу позже. Тем более что пока не имею возможности изложить пространно беседу нашу, продолжавшуюся с перерывами много часов и в двухэтажном, сложенном из крупного камня, с размахом отделанном доме, где ныне проживает чета Джонсонов, и во время долгих прогулок пешком и в автомобиле по огромной территории ранчо.
Дело в том, что условием, поставленным перед встречей, было обязательство – меня даже заставили дать его в письменном виде – не публиковать в течение определенного времени изложения этой беседы. Думаю, что странное условие это – в самом деле, к чему встречаться с журналистом и историком, если он не может рассказать об этой встрече? – связано с тем, что, удалившись на ранчо, Джонсон сам пишет книгу о своем президентстве, заключив на нее договор с одним из издательств. Если материалы этой книги появились бы где-либо до ее выхода, Джонсон рисковал бы лишиться части крупного гонорара, оговоренного в договоре.
Однако история – вещь несуетная, и, надеюсь, запись той беседы дождется своего часа. Здесь же, описав свою поездку на техасское ранчо, я хотел бы упомянуть только об одном. О реакции Джонсона, когда я спросил его, почему, по его мнению, доклад комиссии Уоррена, расследовавшего далласское убийство, вызвал такое недоверие как в Америке, так и во всем мире. Разговор происходил в автомобиле, за рулем которого находился экс-президент.
Свернув с асфальтовой дороги, пересекающей все ранчо, на большой скорости гнал машину прямо по целине, преследуя большое оленье стадо – предмет его особой гордости. После продолжительной паузы Джонсон заговорил. Суть ответа сводилась к тому, что опыт политика убедил его в том, что «никогда невозможно угодить всем». Дальнейшие вопросы на эту тему задавать, очевидно, было бесполезно. Позиция Джонсона на сей счет была ясна, и вряд ли он смог бы что-либо добавить к сказанному. Не для того комиссия Уоррена в бытность Джонсона в Белом доме нагромоздила гору слов, чтобы он теперь ставил под сомнение ее деятельность.
Политик до мозга костей, Линдон Джонсон полагает себя реалистом.
«Прогресс, – говорит он, – подобен виски. Виски хорошо, но когда пьешь слишком много, оно оборачивается против тебя…»
Свернув с луга на дорогу, мы подъехали к хозяйственным строениям, расположенным сзади жилого дома. Внезапно экс-президент негромко выругался и резким движением взял трубку радиотелефона, находившегося в машине.
– Какой болван поставил здесь этот трактор? – резко бросил он в трубку. – Немедленно убрать!
Всего год назад, подумалось мне, этот же радиотелефон, находящийся в этой же президентской машине, использовался, наверное, для отдачи приказаний совсем иного рода. Телефонная трубка эта слыхала и приказы о бомбежке городов Вьетнама, и указания о расправах с негритянскими демонстрантами. А сейчас так же властно через нее передаются указания… отодвинуть в сторону садовый трактор. «Sic transit gloria mundi» – «так проходит слава мира».
А теперь вернемся к Ханту и его вражде к Джону Кеннеди. Сыграв немалую роль в появлении Линдона Джонсона на посту вице-президента, Хант повел планомерную кампанию против Кеннеди. И вскоре вражда между нефтяным королем и новым президентом приняла масштабы, по сравнению с которыми хантовские интриги против Эйзенхауэра выглядели детскими игрушками.
Почему? Причин здесь несколько – и общих, и частных, и психологических, и экономических, и политических, и личных.
Если говорить о личном, то неприязнь хантовского семейства к семейству Кеннеди можно объяснить своеобразным «комплексом неполноценности» внезапно разбогатевших выскочек по отношению к высокомерным аристократам.
Надо сказать, что хотя Америка никогда не знала дворянской элиты – там не было ни графов, ни князей, – аристократического снобизма, чванства и спеси за океаном едва ли не больше, чем в старушке Европе. Было время, когда Морганов, Рокфеллеров и Вандербильтов не принимали в аристократических домах Бостона и Филадельфии, несмотря на их миллионы, – они были парвеню – выскочки, купчишки.
Избранными, аристократами считали себя потомки первых переселенцев из Старого Света, кичившиеся этим не меньше, чем бояре Рюриковичи древностью своего рода.
Время постепенно стерло разницу, и первонакопители вошли в круг избранных. Но теперь уже они воротили нос от всяких там Фордов и Меллонов. Затем и те при помощи династических браков, а главное, тугой мошны проложили себе путь в высшее общество.
В недавние, уже послевоенные годы в американском бизнесе появилась новая плеяда богачей. По своим деньгам они сравнялись, а иногда и превосходят представителей старой промышленно-финансовой аристократии. На бирже и в директорских кабинетах корпораций и фирм Гетти и Ханты чувствуют себя равными Дюпонам и Гарриманам. Но не всегда еще они допущены в круг избранных. Они не доказали еще своей прочности и долговечности – на Уолл-стрит знают, как быстро подчас лопаются мыльные пузыри спекуляциями сколоченных состояний, и потому перед ними не спешат распахивать двери аристократических салонов и клубов.
Аристократы взирают свысока и ждут. Выскочки завидуют и негодуют. Вот вам психологическая основа неприязни Ханта и его сыновей к аристократическому бостонскому роду Кеннеди.
Если говорить не о психологии, а об экономике и политике, то следует отметить, что Ханты и Кеннеди представляют различные, враждующие монополистические группы и объединения, интересы которых все чаще сталкиваются, приходят в резкое противоречие.
Мы вернемся к этому подробнее дальше, когда речь пойдет о семействе Кеннеди. Так же, как в случае с Эйзенхауэром, вражда хантовского семейства с Кеннеди является прежде всего отражением той внутренней острейшей борьбы вокруг жирных кусков пирога, которая раздирает различные группировки американских монополий.
Кеннеди, как и Эйзенхауэр, представлял у кормила власти прежде всего богатейшие старые промышленно-финансовые династии американского Северо-Востока, плотью от плоти которых был он сам. Хант – один из лидеров новых монополистических групп, вставших на ноги в ожесточенной борьбе со своими могущественными конкурентами. Нахапав огромные деньги, они рвутся теперь к власти.
Семейство Кеннеди – фавориты старых и наиболее влиятельных династий американского капитала, хотя само это семейство как богатейшее фигурирует сравнительно недавно. Но связи и некоторые иные обстоятельства, о которых речь впереди, расположили к ним Морганов и Дюпонов, Фордов и иных представителей старых родов финансовой аристократии, наложили респектабельный налет на чрезмерный блеск их «новых денег», вызвали к нему доверие настолько прочное, что отпрыска этого семейства помазали на президентство именно эти старые финансово-промышленные кланы.
Ханты – типичные представители новых групп миллиардеров, исступленно прущих к деньгам, к силе, к власти.
Их пути не могли не скреститься.