Проснувшись рано на следующее утро, я искупался в водоеме и, позавтракав вместе со своею спутницей тем, что осталось от козьего мяса, принялся сооружать очаг в расщелине между камнями рядом с огромным валуном, имевшим гладкую, ровную поверхность, которую я собирался использовать в качестве наковальни; а спутница моя тем временем насобирала хвороста для растопки. Вскоре костер наш весело потрескивал, и пока железо мое раскалялось на огне, я выбрал подходящий кусок древесины и, расщепив его топором, принялся обстругивать ножом.

– Что вы мастерите, Мартин?

– Хочу сделать для вас ложку. С нею вам будет удобнее готовить пищу.

– И вправду, Мартин! У вас просто золотые руки!

– Да бросьте вы, это же пустячное дело! – скромно проговорил я, продолжая сосредоточенно стругать, но зная, что она все еще смотрит на меня. – Мне не раз приходилось проводить много томительных часов за этим занятием, и должен сказать, что если у человека есть время и терпение, то у него вполне может получиться что-нибудь дельное.

– Смотря у какого человека! – возразила она, и я почувствовал, что меня всего буквально распирает от дурацкой гордости за самого себя.

Древесина была сухая и податливая, и по мере того, как под взмахами моего ножа она приобретала форму ложки, интерес моей спутницы все возрастал. Она наблюдала за моими действиями с удовольствием и любопытством, и, поскольку вещь эта предназначалась для нее, то я постарался обработать ее тщательно и придать ей как можно более изящный вид, потом достал из огня кусочек железа и раскаленным концом начал выжигать углубление, очищая обгорелые места, пока оно наконец не приобрело достаточный размер и ложка была готова.

– Да она чудесная! Просто восхитительная! – воскликнула она, разглядывая ложку и вертя ее в руках.

– Могла бы получиться и лучше, – заметил я, понимая, что здесь еще есть над чем поработать.

– Мартин, мне не нужна лучше!

И она попросила сделать еще одну, для меня.

– Ничего. С этим можно подождать. Обойдусь пока и без ложки. Лучше сделаю для вас гребешок.

– Но как вы собираетесь сделать его, Мартин?

– Из дерева, как индейцы. Но для этого понадобится время.

– Ну, хорошо, ваша ложка и впрямь может подождать. Сперва нужно сделать самое необходимое.

– Что, например?

– О господи, Мартин! Да тут столько всего нужно сделать! – произнесла она с печальной усмешкой. – Ну, во-первых, кастрюлю.

– Но у нас же есть черепаший панцирь! – возразил я.

– Да, конечно. Но он не очень-то удобный. Мне бы хотелось кастрюлю… вот если бы вы еще смогли приделать ей ручки! И потом, тарелки тоже бы нам не помешали.

– Ручки? – сказал я, задумчиво потирая подбородок. – Так-так… ручки… чтобы обязательно были ручки… Тут нам понадобится глина.

– Ну, и еще тарелки, Мартин.

– Будут у вас и тарелки! – кивнул я. – Сделаю деревянные.

– И потом, Мартин, стол и стулья.

– Да уж, – помрачнев, заметил я, – стол со стульями я сделал бы без труда, будь у меня пила! Я бы смастерил для вас и полки, и буфет, если бы мне только посчастливилось найти пилу вместо этого ржавого топора.

– Ну что вы, Мартин, – сказала она, заметив, что я погрустнел. – Не падайте духом! Если вам удалось буквально из ничего сделать для меня такую чудесную ложку при помощи одного только ножа, то я просто не сомневаюсь, что у вас получится прекрасный стол и стулья независимо от того, есть у вас пила или нет. Ведь для этого достаточно найти подходящие камни и положить поперек них доски, и тогда стол и стулья будут готовы.

– А еще что нам нужно? – спросил я и со вздохом посмотрел на топор, сожалея, что это не пила.

– Знаете, Мартин, если бы на острове оказалось много коз и если бы вам удалось поймать двух или трех, то из их молока, будь у нас посуда, можно было бы делать масло и сыр, если вы, конечно, смогли бы придумать какой-нибудь пресс. Я могла бы до бесконечности перечислять эти «если», но поверьте, я не стала бы впустую тратить время, не будь вы таким!

– Каким? – спросил я, а сам тем временем принялся точить о камень топор.

– Настоящим мужчиной, который способен преодолеть любые трудности и у которого поистине золотые руки!

На этот раз мне удалось получше заточить топор, и все же я не был им доволен.

– Что бы вам еще хотелось иметь? – спросил я.

– А не могли бы вы сделать в пещере дверь, которую можно было бы открывать и закрывать?

– О, это очень просто! А еще что?

– Для начала и этого достаточно. Похоже, мы становимся очень занятыми людьми, Мартин.

– Так это хорошо – время пройдет незаметно! – ответил я.

– И потом, труд полезная вещь, – задумчиво произнесла она.

– Что верно, то верно! – согласился я, продолжая точить топор.

– Ах, Мартин! – вздохнула она немного погодя. – Мне просто не терпится исследовать остров!

– Вы сможете сделать это, как только окрепнете.

– Думаю, это произойдет очень скоро! – сказала она. – Морской воздух идет мне на пользу, я чувствую, что с каждым днем становлюсь сильнее.

– Что же это я? Сижу тут, как последний бездельник, в то время как мне столько предстоит сделать!

– Но вы же не просто сидите, а затачиваете топор. И потом, нам же нужно было кое-что обсудить! Что вы теперь собираетесь мастерить?

– Лампу! – ответил я.

– Как, Мартин?

– Возьму раковину, растопленный козий жир и лоскут от своей рубашки – вот и получится лампа.

– Ну, если вы так хотите делать лампу, то я могла бы этим заняться. Думаю, у меня хорошо получится.

– Прекрасно! – сказал я, поднимаясь. – А я тем временем побуду плотником и попробую смастерить для вас табуретку.

– Но, Мартин, ведь у вас нет пилы…

– Вместо нее я сделаю себе зубило.

Подойдя к костру, я обнаружил, что мое железо раскалилось докрасна, и, зажав его меж двух дощечек, служивших мне клещами, я вытащил его из огня, положил на свою каменную наковальню и принялся стучать по нему тупым концом топора, придавая ему нужную форму, так что вскоре у меня получилось нечто вроде клинка шириною около двух дюймов. Охладив новоиспеченное зубило в ручье, я принялся точить его о камень, время от времени смачивая в воде, и вскоре лезвие сделалось довольно острым. Тогда я выбрал доску пошире (из тех, что мы насобирали на берегу) и, положив ее на наковальню, принялся отрезать от нее кусок при помощи зубила и топора. Работа эта требовала немалой осторожности, иначе я мог просто расщепить доску, а также терпения, так как железное зубило все время требовало повторной заточки. Как бы то ни было, с этим было покончено, и теперь у меня был кусок древесины около двух футов в длину и столько же в ширину – чем не сиденье для табуретки?

Моя спутница тоже не сидела сложа руки, а поставила на огонь черепаший панцирь, налила в него воды, положила куски мяса и, когда оно закипело, бросила туда какие-то травы, которые высушила на солнце, а сама принялась наблюдать за моею работой, время от времени поворачиваясь и помешивая новой ложкой аппетитное варево, начавшее распространять довольно вкусный аромат. Время шло, аромат становился все более привлекательным, так что у меня даже слюнки потекли от голода, и я сообщил об этом моей спутнице, к ее немалому удовольствию.

– Ах, Мартин, была бы у меня хоть горсточка соли! – со вздохом произнесла она.

– Ну что вы, друг мой, – сказал я, – не падайте духом! Если вам удалось буквально из ничего, из мяса какой-то старой козы да горстки сушеных трав, приготовить такую вкусную похлебку, то какое имеет значение, есть у вас соль или нет.

Тут она рассмеялась и наклонилась, чтобы помешать готовящееся блюдо.

– В море полно соли, – заметила она немного погодя.

– Это верно. Но как добыть ее?

– Мартин, а что, если нам попробовать выварить морскую воду?

– Не знаю. Это что-то новое, – ответил я, обстругивая ножку для табуретки, – но можно попытаться.

Взяв сиденье, я выжег в нем три одинаковых отверстия и, обточив три равной длины деревянных бруска, вставил их в отверстия, и у меня получилась табуретка. Я не мог не позвать свою спутницу посмотреть на мою работу, и, хотя это был всего лишь квадратный кусок грубой деревяшки, насаженный на три колышка, она принялась расхваливать его, словно это было огромное кресло с подушками и высокими подлокотниками. Довольный своими достижениями, я начал было обдумывать, как теперь соорудить стол и стулья, но в это время она позвала меня обедать, и я с радостью повиновался. Мы уселись возле своего черепашьего блюда с похлебкой – она на табуретке, а я рядом с нею на земле и ели с величайшим удовольствием, пока не утолили голод, и между нами завязался разговор:

Она: Просто удивительно, какой хороший у меня аппетит.

Я: Это потому, что вы все время на свежем воздухе.

Она: И еще потому, что тружусь, Мартин. Ведь я подмела всю нашу хижину, всю до последнего закутка.

Я: Не нашли ничего, что бы осталось от ее прежнего жильца?

Она: Нет. Ничего.

Я: Если бы только ему пришло в голову оставить нам пилу, наш стол и стулья получились бы гораздо лучше.

Она: Так вы все-таки собираетесь сделать их, Мартин?

Я: Да. Со временем.

Она: Прекрасное решение!

И я почувствовал, как ее рука слегка коснулась моего плеча.

Я: Они, конечно, получатся не очень-то симпатичные и грубые…

Она: И замечательные, Мартин.

Я: А что касается этих коз, то, по-моему, это прекрасная идея – поймать несколько штук и разводить их.

Она: И тогда я смогла бы делать для вас прекрасный сыр и масло.

Я: Если мне не удастся так поймать, я попробую подстрелить из лука одну из них или даже парочку.

Она: Мартин, а почему бы вам не приделать к стрелам камешки вместо железных наконечников?

Я: Еще одна отличная мысль! И потом, я мог бы поставить пару западней или вырезать из шкуры ремни и сделать скользящую петлю. Во всяком случае, можно попробовать.

Мы поднялись, и она принялась отчищать черепаший панцирь, а я отправился за козьей шкурой. Я оставил ее сушиться на камне и, придя, разразился целым потоком ругательств, потому что от раскаленного камня и палящего солнца моя козья шкура вся сморщилась и затвердела, словно доска. Я стоял, подперев рукой подбородок, и, совершенно сбитый с толку, смотрел на шкуру. За этим меня и застала моя спутница. Заметив, какой безутешный у меня вид, она рассмеялась:

– О, Мартин, да это же просто прекрасно, что оказывается, есть вещи, с которыми вы не можете справиться!

С этими словами она взяла шкуру, которая пахла далеко не лучшим образом, и унесла ее в пещеру. А я вернулся к своим плотницким делам и, выбрав столько досок, сколько мне требовалось для стола, начал выравнивать их при помощи топора и зубила. И несмотря на то что могучие деревья, росшие вокруг, давали обширную тень и дул приятный свежий ветерок, работа эта оказалась довольно жаркой. То и дело моя спутница приносила мне в одной из наших раковин прохладной воды из ручья и сидела возле меня, наблюдая за моей работой, и всячески старалась помочь мне, проявляя при этом недюжинные способности и редкую сообразительность. Так что к тому времени, когда солнце начало клониться к западу, все мои доски были обрезаны до нужного размера и у меня уже были готовы две ножки, хотя мне и пришлось разрубить их пополам, чтобы они не были такие толстые. Я работал усердно, чтобы успеть до наступления темноты.

– Но где же ваши гвозди? – спросила она.

– Гвоздей у нас очень мало, так что нужно поберечь их, – заметил я, прервавшись, чтобы снова заточить топор. – Я просто выжгу дырки и соединю доски колышками.

– Тогда позвольте мне заготовить эти колышки, – с готовностью предложила она.

– Вы говорите, как настоящий друг! – воскликнул я. – Порой я даже забываю, что вы…

– Что я женщина? – сказала она, когда я запнулся, и глаза ее радостно засияли. – Уже дважды, Мартин, вы назвали меня своим другом, и я постараюсь оправдать ваше доверие. Ведь вы называли меня так много лет назад, когда мы играли вместе. И мне очень приятно, Мартин. А теперь покажите мне, как сделать колышки для нашего стола.

Я объяснил ей, как расщеплять и обтачивать деревяшки, чтобы они получались закругленными и как можно более гладкими, а сам раскаленным железом проделал для них отверстия. Так мы трудились бок о бок и почти не разговаривали, правда, на этот раз оба были довольны.

Наконец, с ее помощью я принялся собирать корпус нашего стола, осторожно скрепляя его деревянными колышками, и вскоре стол был готов. И хотя он получился примитивным и грубым, зато оказался довольно прочным.

– Ну, Мартин, – сказала она, когда я перенес его в пещеру, – думаю, полки и шкаф не заставят себя долго ждать!

И она принялась разглядывать и одобрительно похлопывать его, словно это была не грубая поделка, а одно из чудес света, а я запрыгнул на него, чтобы проверить на прочность.

– Уж больно он неуклюжий, – заметил я, качнув его напоследок, – зато послужит нам на славу!

– И на радость! – прибавила она, поглаживая его шероховатую поверхность нежной ручкой. – Сегодня же и поужинаем за ним. Кстати, пора готовить ужин, а мясо у нас почти на исходе, Мартин, хотя осталось еще много бананов.

Я сказал, что после ужина, как только взойдет луна, собираюсь сходить за остатками туши. И пока она суетилась, занятая приготовлением пищи, я нашел подходящий кусок древесины и, усевшись неподалеку, принялся вырезать из него гребешок для волос, как и обещал.

– Из нашей третьей пещеры получилась отличная кладовая! – заметила она, накрывая ужин на новый стол.

– Это точно.

– Там на удивление прохладно!

– Да.

– Думаю, это из-за близости воды.

– Возможно.

– Правда, Мартин, просто удивительные эти пещеры!

– Что верно, то верно.

– Я вот думаю, кто жил в них до нас?

– Очень даже может быть, что Пенфезер.

– Почему вы так думаете?

– Ну, потому, что та дверь хоть и сделана не рукою плотника, но в ней есть узкая бойница, через которую можно вести горизонтальный огонь, до сих пор мне привелось видеть такую лишь однажды. И потом, бруски, из которых она сколочена, насквозь прорешечены пулями, уж кто-кто, а Адам Пенфезер хорошо знаком с подобными вещами, нападение и смертельная опасность, клинок и пуля, похоже, так и следуют за ним по пятам.

– Как же так, Мартин? Мне всегда казалось, что он человек тихий и спокойный, совсем не похожий на тех грубых моряков, каких я встречала до сих пор.

– Так-то оно так, – сказал я, – но под этим внешним спокойствием и рассудительностью скрывается хитрое коварство и отчаянная, даже кровожадная отвага и решительность, какой не найдется ни у одного пирата или буканьера.

– Ну что ж, Мартин, отвага и решительность – далеко не худшие качества. А что касается капитана Пенфезера, то он, насколько я поняла, опытный мореход, и к тому же много читает, в особенности Священное Писание, и, кроме всего прочего, он, по-моему, ваш друг. Не так ли?

– Да-а, друг. Только в своих собственных интересах! – промолвил я.

– Каких, Мартин?

Но тут я лишь сердито уставился на деревяшку, которую обстругивал, и ничего не ответил, а она тем временем продолжала расспрашивать:

– По-моему, капитан Адам такой серьезный и рассудительный человек. А? Как вы думаете?

– Это так! – подтвердил я.

– И по-моему, у него благие намерения…

– Уж скажите лучше, хитрые замыслы!

– Правда, нужно отдать должное справедливости, – однажды он приказал жестоко избить одного бедного человека.

– В чем был абсолютно прав! – проговорил я и нахмурился при одном только воспоминании о Рыжем Энди. – Да-да, здесь Пенфезер был полностью прав, парень этот был отъявленный мерзавец, просто грубая скотина!

– И что же такого ужасного он совершил? А, Мартин?

– Пялился на вас! – сказал я и, подняв глаза, увидел, что она удивленно смотрит на меня.

– А вы были против? – спросила она.

– Да нет, нисколько. Мне-то что за дело?

– Да, действительно! – произнесла она и снова принялась стряпать, а я продолжал вырезать гребешок, но через минуту, услышав ее затрудненное дыхание, оглянулся и увидел, что она буквально давится от смеха.

– Почему вы смеетесь, мадам? – обиженно спросил я.

– Ах, Мартин! – отвечала она. – Неужели этого беднягу высекли только за то, что он всего лишь смотрел? Почему вы так беспощадны? Если просто смотреть – это такой уж большой грех, то, боюсь, многие заслуживают, чтобы их высекли.

– Сударыня, не понимаю, что тут смешного! – молвил я, сердито глядя на нее.

– Сударь, вы не понимаете, потому что от природы не наделены даром смеяться! – ответила она и повернулась ко мне спиною.

Я так рассердился, что чуть было не швырнул наполовину законченный гребешок в огонь, но, увидев, что она повернула голову, устыдился и продолжал стругать.

– Вы что, действительно рассердились, Мартин?

Я наклонился, чтобы заточить нож.

– Просто я хочу, чтобы вы тоже смеялись, Мартин… хотя бы иногда.

Я пальцем попробовал, достаточно ли острое лезвие моего ножа.

– Вы всегда такой серьезный, Мартин. И такой важный и мрачный, несмотря на то что молоды!

Сочтя, что нож мой все еще туповат, я продолжал заострять его. Вдруг она опустилась рядом со мною на колени и взяла меня за руку.

– Я в самом деле не хотела рассердить вас. Вы что, действительно рассердились, или это только из-за… из-за того, что вы голодны?

Взглянув ей в глаза, я увидел в них озорной огонек и, как ни крепился, все же не мог не улыбнуться.

– И того и другого понемножку, друг мой! – ответил я. – Хотя по природе я действительно просто угрюмое животное.

– Совершенно верно, Мартин, – вздохнула она, – правда, животное очень славное, хотя и сильное и жестокое и временами просто несносное, но все же очень доброе для тех, кто знает вас.

– А вы что, знаете меня?

– Лучше, чем вы думаете. О, гораздо лучше! Потому что я женщина. Ну так что, мы снова друзья?

– Да! – охотно согласился я. – Да!

И она вернулась к очагу, а я, радуясь, что не испортил в сердцах ее гребешок, принялся украшать его резьбой. Вскоре она вернулась, держа в одной руке ложку, а в другой табуретку, и уселась рядышком наблюдать за моею работой.

– Что вы сейчас мастерите, Мартин?

– Гребешок для вас.

– Да он просто чудесный!

– Еще не совсем. Я только начал делать его.

Тут она принялась расточать всевозможные похвалы и восхищаться моему умению, что я даже чуть не порезался.

– А сколько гребешков вы сделаете мне, Мартин?

– Сколько хотите.

– Трех будет достаточно.

– Это уж точно. Ведь у вас такая громадная копна волос!

– Вы и в самом деле так считаете? – спросила она, оглядывая две длинных, увесистых косы, спускавшиеся ей на грудь и доходящие почти до самого пояса. – В Англии они были весьма уместны, но здесь все время мешают мне в работе. Я уж подумала, не отрезать ли их совсем.

– Не вздумайте!

– Почему, Мартин?

– Ну… – замялся я и взглянул на ее косы, отливавшие на солнце медью. – Ну, потому что… – и, не найдя больше, что сказать, я снова принялся обрабатывать гребешок, а она пошла проведать готовящуюся на огне еду.

– Мартин, – произнесла она, наконец, – что вы знаете о капитане Пенфезере? Как вы с ним познакомились и почему ему угрожает опасность?

– Это все из-за сокровищ Черного Бартлеми!

– Сокровищ?! – удивилась она и в считаные доли секунды вновь оказалась на своей табуретке, приготовившись слушать. – Расскажите мне о них, Мартин!

– Ну, это несметные сокровища – золото, драгоценные камни и всякое такое.

– А кто это – Черный Бартлеми?

– Грязный негодяй, пират из пиратов, убитый несчастной испанкой и похороненный вместе с нею вон под тем перечным деревом, что растет на берегу.

– Ах, Мартин! – воскликнула она, приподнимаясь, чтобы увидеть дерево. – Ах, Мартин, я знала, что это дурное место! А бедная женщина тоже умерла?

– Он убил ее после того, как получил удар ножом!

– А как вы узнали об этом?

– Мне рассказал Адам Пенфезер, он видел все собственными глазами!

Она села и какое-то время молчала.

– И где же эти несметные сокровища?

– Здесь. На острове.

– Здесь? – изумилась она, снова вскочив на ноги. – Неужели здесь, Мартин?

– Да. Это за ним меня сюда отправили после того, как я получил по башке рукояткой пистолета!

– И как же вы собираетесь найти его?

– А я и не собираюсь. Тайна его местонахождения была на карте, которую я выбросил за борт. Так что пусть Адам сам ищет его.

– Неужели у вас совсем нет желания найти эти сокровища?

– Ни малейшего.

И, уступив ее настоятельным просьбам, я рассказал ей о своем знакомстве с Адамом, о том, как дни и ночи напролет на корабле меня преследовал некто таинственный, и своих подозрениях по поводу Трессиди, но ни словом не упомянул о намерении Адама захватить судно.

– Удивительно! Просто удивительно! – воскликнула она, когда я закончил. – Так вот почему мы оказались на баркасе в открытом море! Воистину капитан Пенфезер обладает гибким умом и недюжинной смекалкой!

– Подлец он… хитрый и коварный! – сказал я, сжимая кулаки.

– Но что же такого подлого он сделал, Мартин?

– Как? – возмутился я. – А разве не подло и не жестоко было пустить вас по морю, предоставив воле разбушевавшейся стихии и опасностям, подстерегающим на необитаемом острове?..

– А что ему было делать, Мартин, когда корабль, того и гляди, могли захватить бунтовщики? Я слышала, как они кричали… и требовали женщин!

Тут она содрогнулась.

– Да. Нам пришлось столкнуться с опасностями, мы потеряли все наши запасы, но, по крайней мере, мы живы, и вот я сижу сейчас здесь, в безопасности… с вами, Мартин!

С этими словами она поднялась и вскоре позвала меня ужинать.

Покончив с едой, я взял под мышку ржавый меч, который, как мог, наточил и почистил, и собрался сходить за остатками туши, но она попросила взять ее с собой, я охотно согласился, и мы отправились.