Видя, что моей спутнице не терпится поскорее покинуть это мрачное место, я без всякого сожаления оставил костер гореть и протянул ей руку.

Следуя вдоль подножия скалы, мы набрели на расщелину, которой сама природа удивительным образом придала форму свода, и направились к изогнутой песчаной полосе, окаймлявшей лагуну, которую мы договорились называть Спасительная в память о нашем счастливом избавлении. Моей спутнице трудно было идти по проваливающемуся песку и разбросанным обломкам скал, но, превозмогая боль, она храбро продолжала продвигаться вперед и была настроена решительно, как скоро будет видно из этого рассказа.

Пока мы шли, нам встречалось множество пещер, которые вполне подошли бы нам для укрытия, но ни одна из них ей не нравилась, и она то и дело поднимала глаза вверх, на крутые, поросшие деревьями зеленые склоны.

– Давайте поищем наверху, – предложила она, – там есть деревья, а может быть, и цветы. Ведь я так люблю деревья, Мартин!

– Да, но там не встретишь ни одной птицы, ни одной козы, они просто не могут туда забраться.

– Давайте будем терпеливыми, Мартин. Быть может, нам удастся отыскать тропинку туда.

– Но ведь вы ушиблись и хромаете!

– Я уже неплохо себя чувствую… посмотрите-ка вон туда!

Взглянув в том направлении, куда она указывала, я увидел над каменистым уступом зеленую расщелину с пологим подъемом.

– Ах, Мартин! – вскричала она, внезапно остановившись. – Ах, Мартин, смотрите, это прямо как в Англии! Такая же дорожка, как в нашем родном Кенте!

Это и впрямь была узкая, поросшая травою, тенистая тропинка, окруженная деревьями, хотя, правда, подобные деревья никогда не росли в Англии.

– Давайте пойдем по ней, Мартин!

И мы начали подъем, хотя солнце палило нещадно. Склон был пологий, и взбираться на него оказалось легче, чем нам показалось поначалу. Она часто спотыкалась, но не останавливалась, а продолжала упорно двигаться вперед, пока мы не выбрались на зеленый уступ или плато, откуда начинался спуск в маленькую цветущую долину, где бежал шумный ручей с поросшими тростником берегами. Здесь было множество цветов самых разнообразных оттенков, а в пышных зарослях зеленого кустарника порхали пестрокрылые птички с ярким оперением, наполняя воздух свистом и щебетанием, которое как-то странно было слышать.

Увидев эту картину, моя спутница опустилась на землю и долго молча и неподвижно сидела, погруженная в восхищенное созерцание.

– Ах, Мартин, какая здесь красота! – наконец тихо проговорила она. – Настоящий земной рай!

– Зато эти цветы совсем не пахнут! – возразил я. – А что касается здешних птиц с их ярким, кричащим оперением, то я променял бы их всех на какую-нибудь одну малиновку или сладкоголосого дрозда, что водятся в нашей славной Англии!

Но она, подперев рукой подбородок, сидела и, совершенно забыв об усталости, любовалась этой картиной. А я принялся изучать местность, и чем больше я осматривал ее, тем больше она мне нравилась, потому что отсюда открывался вид на море, на лагуну и на Спасительный берег. Кроме того, неподалеку слышался оживленный шум падающей воды, и, привлеченный им, я направился в ту сторону, продираясь через цветущие заросли, но внезапно остановился, так как прямо перед собою в скале увидел дверь. Буйно заросшая травой и лианами, она косо болталась на петлях, а за нею виднелась темная пещера.

Приблизившись к этой двери, я увидел, что сделана она из кусков корабельного леса, очень крепких и прочных, поперек них гвоздями были прибиты доски, а посередине проделана бойница, вокруг которой я с удивлением обнаружил множество пробоин от выстрелов. В руке у меня был топор, и с его помощью я принялся прокладывать себе путь через заросли к этой двери, которая болталась меж двух вбитых в скалу огромных перекладин, заменявших косяки, и вскоре вступил в прохладный сумрак пещеры. Она была неправильной формы, но довольно просторная, и сквозь узкую, сплошь заросшую сорняками щель вверху пробивался неяркий, зеленоватый свет, очень приятный после нещадно палящего солнца. И в этом свете я увидел, что в пещере есть еще две другие, поменьше. Вероятно, когда-то здесь было жилище какого-то несчастного, потерпевшего крушение, и я принялся обшаривать его в надежде, не осталось ли тут чего-нибудь, что могло бы нам пригодиться, хотя бы какой-нибудь разбитой посудины, но не нашел ничего, кроме остатков разрушенного столика, так как место было совершенно пустым, хоть шаром покати. Я все еще был занят своими бесплодными поисками, когда вошла моя спутница с раскрытыми от изумления глазами.

– О, да здесь прямо как в хижине! – воскликнула она. – И даже лучше, – сказал я, – потому что здесь нет соломенной крыши, которая могла бы протечь, и окон, которые могли бы разбиться и через них хлестал бы дождь.

– Мартин, здесь понадобится метла! – заметила она, увидев, что по щиколотку стоит в опавших листьях, сучьях и прочем мусоре. – Да-да, здесь понадобится метла!

– С этими листьями тоже неплохо…

– Но все же лучше подмести. Здесь явно нужна метла, Мартин.

– Ну, хорошо, значит, у вас будет метла, – согласился я и вышел из пещеры.

Я нарезал веток, потом несколько различной длины лиан, упругих и прочных, и ими обвязал ветки вокруг обструганной палки, которая должна была служить рукояткой; а она сидела на большом камне и с интересом наблюдала за мною.

– Какой вы умный, Мартин! – сказала она.

– Боюсь, она получилась грубоватой.

– В Англии я видела метлы и похуже, Мартин.

– Не знаю, может, она и послужит.

– Да она просто замечательная! – воскликнула она и, взяв у меня метлу, прихрамывая, направилась в пещеру и принялась там подметать, при этом что-то напевая голоском нежным, словно парящий в небе жаворонок.

Я пошел забрать черепаший панцирь и гвозди, которые мне удалось раздобыть и которые для меня сейчас были дороже всех сокровищ Адама. По пути я остановился, чтобы срезать крепкую, изогнутую ветвь, и другую, прямую; из одной я собирался сделать хороший лук, а из другой – внушительное копье с железным наконечником. Хотя зачем мне понадобилось оружие, если остров был необитаем и на нем не водилось никаких хищников, этого я не знаю. На Спасительном берегу я замедлил шаг, чтобы поискать еще плавника, и нашел несколько таких брусков с гвоздями, правда уже изрядно подгнивших, а несколько сравнительно новых. И, глядя на эти жалкие остатки кораблей, некогда смело бороздивших океан, и подумав о тех бедолагах, что лежат теперь на дне морском, я не мог не испытать чувства благоговения перед этими обломками, пока собирал их. Вдруг я заметил кусок древесины, не так давно окрашенный, и, вытащив его из песка и очистив от водорослей, обнаружил, что это планшир нашего собственного баркаса. Находка эта заронила во мне надежду, что мне, быть может, посчастливится отыскать хоть что-нибудь из наших запасов, но как старательно я ни искал, ни тогда, ни в последующие дни, мне так и не удалось найти ничего, кроме этого жалкого обломка. Отобрав те бруски, на которых было побольше железа, я продолжил путь и вскоре добрался до нашего первого пристанища. Первое, что я увидел на каменистом уступе прямо у себя над головой, так это козу. Животное какое-то время продолжало жевать и моргало, глядя на меня, потом вскочило на ноги, но в это мгновение я схватил увесистый камень, подвернувшийся мне под руку, и с силой метнул его. Несчастное животное жалобно заблеяло и, скатившись со скалы, с глухим стуком упало к моим ногам, и я ножом освободил его от дальнейших мучений. Теперь надо было освежевать его, и, кое-как справляясь с этой неприятной задачей и почувствовав дурноту от запаха крови, я сел на землю. Но я заставил себя закончить начатое, очистил тушу, отрезал от нее несколько кусков и положил в черепаший панцирь вместе с гвоздями, а остатки туши подвесил в дальнем углу пещеры, где было прохладнее, так чтобы ее не могли достать дикие звери, бродящие в поисках добычи. Покончив с этим занятием, я пошел к лагуне и там хорошенько умылся и, взяв свой доверху нагруженный панцирь в одну руку, а еще теплую шкуру в другую, отправился дальше вдоль берега. Был полдень, солнце палило нещадно, и я обливался потом, так что несколько раз мне пришлось останавливаться и смачивать голову водой, чтобы умерить жар. Встретив на пути карликовую пальму, я ухитрился сорвать с нее ветку и, придав ей форму и скрепив прутиком, сделал себе нечто похожее на шляпу и зашагал дальше. Поднявшись на наше плато, я положил свою ношу, радуясь благодатной тени и ласковому прохладному ветерку, и, подняв глаза, увидел, что моя спутница широко раскрытыми глазами и с лицом, побледневшим от ужаса, изумленно смотрит на меня.

– Ну а теперь что? – спросил я, делая шаг к ней навстречу; но, увидев, как она отпрянула, остановился, оглядел себя и обнаружил, что одежда у меня вся испачкана кровью убитой козы. – А-а, так вот в чем дело, – сказал я. – Подумаешь, немного крови. Ничего страшного!

Но она продолжала недоверчиво смотреть на меня, и я рассердился.

– Ага, теперь вы, конечно, подумали о тех убийствах на корабле и о моем окровавленном камзоле. Так ведь? Ну что ж, мадам, думайте что хотите!

И я зашагал прочь. Вскоре я услышал мерный, успокаивающий шум падающей воды, но, окинув взглядом долину, так ничего и не увидел. Мучимый страшной жаждой, я решил во что бы то ни стало отыскать этот невидимый источник и стал взбираться по крутому, заросшему кустарником подъему, пока наконец не обнаружил, что нахожусь в чудесном месте. Здесь я увидел огромный, овальной формы водоем, по краям поросший мхами, папоротниками и цветами. Он представлял собою каменистую впадину диаметром около двенадцати футов, наполненную прозрачной водой, сквозь которую было видно устланное мхом дно, и на ее поверхности – мое собственное отражение: запачканная кровью одежда, косматые волосы и спутанная борода, и все это венчало бесформенное сооружение на голове, так что вид у меня был прямо-таки ужасный.

Вода поступала сюда из крохотного источника, что бил в камнях чуть выше, и, наполняя водоем, вытекала в широкое отверстие, откуда, весело журча меж цветущих берегов, струилась вдоль расщелины, чтобы влиться в реку.

Утолив жажду, я разделся и искупался в свежей, прохладной воде, испытав при этом такое несказанное удовольствие, и начал даже что-то насвистывать, словно какой-нибудь беззаботный мальчишка. Освежившись, я выбрался на берег, и предоставив солнцу и ветру обсушить меня, принялся чистить свою одежду, но, поняв вскоре, что это неблагодарное занятие, снова натянул на себя платье, но кольчугу надевать не стал, а так и оставил ее лежать сложенной на берегу, почувствовав при этом немалое облегчение.

Карабкаясь по камням, я последовал за веселыми водами ручейка и выбрался в небольшую долину, где несся стремительный поток. Перейдя его вброд, я очутился в буйных зарослях, где было множество самых разных цветов, но особенно мне запомнился один белый цветок, напоминавший трубу. Мне приходилось часто останавливаться из-за вьющихся, ползучих растений, их гибкие, прочные корни толщиною с мой мизинец все время цеплялись мне за ноги. Я продолжал двигаться наугад в этом зеленом сумраке лиственного свода, ибо здесь густо росли самые разные деревья, большие и маленькие; одни были мне совершенно незнакомы, другие же, напротив, я знал очень хорошо, такие как кокосовая пальма, банан и хлебное дерево, и был весьма рад встретить их здесь. Тут же я нашел крупные гроздья каких-то черных плодов, похожих на виноград, но только поменьше. Сначала я побоялся сорвать их, но, заметив, что птицы охотно клюют их, все же отважился попробовать и нашел, что вкус у них просто изумительный. Тогда, чтобы утолить голод, я нарвал этих ягод и, несмотря на зной, продолжал свой путь, ибо где-то впереди слышался шум падающей воды. Я пробивал себе дорогу топором, и вскоре густые заросли сменились пальмовой рощей, а позади нее виднелся каменистый утес, возвышавшийся над озером, в чьи темные, спокойные воды с грохотом обрушивался ревущий поток. Это и впрямь была целая водная лавина, хотя и падала она не с такой уж большой высоты. «Вот он, – подумал я, – этот водопад, о котором упоминал Адам». И, усевшись на берегу, я принялся жевать свой виноград и разглядывать окрестности. На противоположном берегу озера был крутой песчаный склон, а за ним возвышался поросший деревьями холм, чью голую, каменистую вершину мы видели издалека, когда подплывали к острову. В скалах, примыкающих к водоему, была расселина, через которую вода вытекала из озера, и в просвете виднелся краешек моря. И, глядя на этот водопад, я не мог не подивиться, откуда здесь могла взяться такая толща воды, и стал размышлять о тех чудесах, какие иногда создает природа. Потом я принялся гадать, как бы нам переправиться через поток, чтобы обследовать остров. Я все еще продолжал ломать себе над этим голову, как вдруг обнаружил, что солнце клонится к западу, и, не желая стать в темноте добычей какого-нибудь зверя, поднялся, чтобы отправиться в обратный путь. Отовсюду, пока я шел, мне была видна эта каменистая возвышенность с прорезывающей ее серебряной нитью водопада, и, следуя за потоком, я торопился поскорее попасть обратно и обдумывал, как бы мне получше приготовить мою козлятину, ибо несмотря на то, что я перекусил виноградными гроздьями, я все же был страшно голоден. Но, снова очутившись в чащобе, я сбился с пути, так как здесь, в этом зеленоватом сумраке спутанных зарослей и густых кустарников, ничего не было видно, и мне приходилось топором прорубать себе дорогу. К тому же мне мешали гроздья винограда, которые я нес для своей спутницы. Так что продвигался я медленно и с трудом, и ночь так и застигла меня продиравшимся сквозь непролазные дебри. Окончательно сбившись с пути и оказавшись в полнейшей тьме, я сел, чтобы передохнуть и подождать, когда взойдет луна, и снова подкрепился виноградом, который предназначался для моей спутницы, но одну гроздь я все же оставил для нее. Вскоре мрачный лиственный свод озарился серебристым сиянием, и я продолжил свой путь, пока наконец снова не вышел к речному потоку. В этом месте он был бурный и глубокий, и мне пришлось поискать брода. Луна была уже высоко, когда я наконец выбрался на наше плато и увидел гостеприимно мерцающий огонек костра. Более того, по мере приближения я уловил аромат чего-то вкусного и, поспешив вперед, увидел мою спутницу, которая лежала на огромном камне, положив голову на руки. Заслышав мои шаги, она поднялась мне навстречу.

– Наконец-то вы вернулись, Мартин! – проговорила она своим нежным голосом. – Ужин давно уже готов.

– Ужин?

– Да. Я приготовила козье мясо, чтобы оно не испортилось.

– Пахнет и в самом деле вкусно! – согласился я.

– Правда, у меня не было ни соли, ни приправ, Мартин, зато вон в том огородике, который так бурно зарос, я нашла шалфей и еще кое-какие травки.

– Отлично! – обрадовался я.

Она подвела меня к огню, где в черепашьем панцире томилось самое ароматное мясное кушанье, какое когда-либо радовало глаз голодного человека.

Следуя ее указаниям и с большой осторожностью я снял его с огня, и, закрепив нашу посудину камнями, мы уселись друг возле дружки. Тут она показала мне две другие раковины, поменьше размером, из тех, что я насобирал на берегу, и зачерпнула своею из блюда, а я сделал то же самое; и хотя у нас не было соли (что заставило меня призадуматься) и хлеба, все равно у нас получился чудесный ужин при свете луны.

Когда с едою было покончено, она принялась мыть в ручье, что журчал неподалеку, нашу «посуду», а я занялся костром (потому что после жаркого дня ночь казалась холодной), и вскоре пламя нашего костра уже весело потрескивало. И теперь, когда она сидела на камне напротив меня, я увидел, что она плачет. Зная, что я заметил ее слезы, она кивнула и, нахмурившись, отвернулась.

– Я думала, с вами случилась беда и вы лежите где-нибудь один, беспомощный… или, может быть, даже хуже…

– Что, думали, я умер?

– Да.

– И что? Это для вас многое значило?

– Только то, что я тоже обречена на смерть!

– От одиночества? – спросил я.

– Конечно, – вздохнула она, не отрываясь глядя на огонь, – от одиночества.

– Так я, стало быть, нужен здесь для определенных целей, так сказать, для порядка вещей?

– Конечно, Мартин. Вы даете женщине почувствовать, что даже в этом Богом забытом месте она, будучи слабой и беззащитной, может рассчитывать на силу и благородство мужчины и найти в нем поддержку и утешение. Было страшно глупо с моей стороны ужаснуться пятнам крови на вашей одежде, ведь вы убили, чтобы накормить меня.

– Забудем об этом! – вставил я поспешно.

– А что касается тех убийств на корабле… Ах, Мартин… вам никогда не удастся заставить меня поверить в то, что это вы совершили их… никогда. Потому что, несмотря на всю горечь пережитого, вы все равно остались тем нежным мальчиком, которого я знала много лет назад.

– Почему вы так уверены в этом? Ведь я вовсе не такой, – возразил я, тоже уставившись на пламя.

– Может быть, потому, что я женщина и, как все женщины, могу отличить добро от зла.

Я поведал ей о своих открытиях и описал чудеса, которые мне удалось увидеть: хлебные деревья, водопад и многое другое. И ей тоже захотелось как можно скорее обследовать остров. Немного погодя я поднялся и, вытащив нож, направился туда, где приметил обширные заросли папоротника.

– Вы куда? – спросила она и тоже встала.

– Хочу приготовить вам постель.

– Она уже готова, Мартин. И ваша тоже.

– Моя? – изумился я. – Как же вам удалось справиться?

– Старым ржавым мечом, Мартин. Пойдемте, я покажу вам!

Она провела меня в пещеру, освещенную лунным светом, и в углу я увидел удобное, аккуратно устланное ложе.

– Постель удалась на славу! – заметил я.

– По крайней мере, Мартин, она лучше, чем ваша прежняя, из песка, и думаю, дурные сны не будут мучить вас сегодня.

– Дурные сны?! – молвил я, вспомнив отвратительные видения, посетившие меня прошлой ночью, и содрогнулся.

– Вам холодно?

– Нет!

– Ну, доброй ночи, Мартин.

– Подождите! – окликнул я.

И я принес гроздья, что припас для нее, сообщив, что, хотя они и не очень крупные, зато весьма приятные на вкус.

– Ах, Мартин! – только и произнесла она в крайнем изумлении и скрылась в своей маленькой пещере.

Все еще преследуемый мыслями о моих вчерашних ночных видениях, я немного прошелся, любуясь лунным сиянием, и не мог не вспомнить слова Годби о временах звезд на небе, о темной, одинокой дороге, о манящем огне костра и ласковых объятиях любящих рук. Тут я нахмурился и перевел взгляд на спокойные воды моря, мерцающего в лунном свете, на тихую гладь лагуны и на светлеющую в темноте извилистую полоску Спасительного берега; но, куда бы я ни смотрел, везде передо мною было благородное, приветливое лицо и огромные правдивые глаза этой женщины, Джоан Брэндон, даже когда мой хмурый взгляд наткнулся на стоявшее в отдалении перечное дерево, под сенью которого в свой предсмертный час хохотал Черный Бартлеми и вместе с этим смехом остатки жизни покидали его. Немного погодя я вернулся в пещеру, где теперь была кромешная тьма, ибо лунный свет больше не попадал сюда, и растянулся на своей постели, погруженный в мрачные раздумья.

– Мартин, спасибо за виноград. Завтра мы наберем еще, правда?

– Да. Наберем.

– На берегу я нашла кольчугу, Мартин…

– А-а, это моя.

– Я взяла ее. Подумала, вдруг понадобится.

– Нет. Не понадобится. С нею покончено. Ведь здесь можно не опасаться, что получишь нож в спину.

– Вам хочется спать, Мартин?

– Нет. Но здесь чертовски темно.

– Но вы здесь, – сказала она, – и поэтому я не боюсь темноты.

– Завтра я сделаю лампу.

Ответа не последовало, и я понял, что она уснула, а я долго лежал, одолеваемый разными мыслями.

– Да, в самом деле, – сказал я наконец вслух, так как, часто бывая в одиночестве, давно уже привык разговаривать сам с собою, – завтра надо будет соорудить какую-нибудь лампу. Без света не обойдешься.

Из глубины пещеры послышался шорох – наверное, она ворочалась во сне, и, несмотря на нахлынувшие мысли, вскоре я тоже забылся благословенным сном.

Если кому-либо из читателей повествование мое покажется слишком многословным и изобилующим излишними подробностями, то я вынужден покорно просить их милостивого прощения, ибо (несмотря на некоторую скуку, которую оно может навеять) я все же не могу выбросить из него ни единой строчки или даже слова, ведь в них я (по причине собственной глупости познавший так мало счастья) описал счастливейшие часы своей жизни и благодаря этому пережил их вновь. И прежде чем приступить к завершающей части моего рассказа о сокровище Черного Бартлеми, предлагаю тем, кому интересны похождения разбойников, отчаянные драки и смертельные схватки, прочесть следующие несколько глав, где подобные события описаны во множестве. И теперь, изложив здесь должным образом этот мой весьма дельный совет, я вновь возвращаюсь к моему повествованию.