Очнулся я от того, что ветерок, приятный и свежий, дул мне в лицо, а вокруг слышался тихий, навевающий сонливость и ласкающий слух плеск волн. И я снова погрузился бы в дремоту, если бы не еще один звук, раздававшийся время от времени, какой-то оглушительный шум, от которого я содрогался. Я открыл глаза, увидел над собою великое множество звезд и некоторое время лежал, любуясь ими, в каком-то смутном, мечтательном созерцании, пока снова не раздался этот грохот; тогда я поднялся и обнаружил, что лежу на корме большого открытого баркаса, качающегося на волнах, а вокруг меня лишь серое, предрассветное море. Озираясь по сторонам, удивленный и обеспокоеннный, я заметил вдалеке красную огненную вспышку и вскоре вновь услышал грохот орудия.

Начинало светать, и мало-помалу я стал различать очертания двух кораблей, и, несмотря на расстояние, узнал в одном из них, в том, что был ближе ко мне, «Верного друга». С его высокой кормы то и дело раздавались залпы небольших пушек и оглушительный грохот мощных орудий. И я представил, как Адам палит из бойниц, стараясь разнести вдребезги палубы противника, а Годби с несколькими помощниками суетится возле огромных василисков, направляя их дула на высокое, неизвестное судно, подошедшее к ним сзади почти вплотную и направляющее на них свои передние орудия, чтобы нанести ответный удар.

Взошло солнце, и сразу же море и небо вспыхнули величественным светом, а я лежал совершенно беспомощный и видел, как «Верный друг» вдруг изменил курс и, гонимый свежим ветром, стал уноситься от меня все дальше и дальше. И когда эта горькая правда дошла до моего сознания и я почувствовал себя обманутым и одураченным (да к тому же в голове у меня все гудело от удара, который нанес мне рукояткой своего пистолета Пенфезер), меня охватил приступ гнева, и, потрясая кулаками, словно безумный, я разразился потоком ругательств, пока в изнеможении не упал лицом вниз и так лежал, истощенный бесплодной яростью. И тогда, осознав, что все мои замыслы и усилия превратились в ничто и что теперь я, беспомощный, отдан на милость ветра и волн, я направил свой ничтожный гнев на самого Господа и принялся извергать в его адрес проклятия и богохульства.

– Как же вам не стыдно, Мартин Конисби? Как вам не стыдно? Ведь Бог, которого вы так поносите, также и мой Бог. Хватит, говорю вам! Замолчите! Не искушайте всевышнее милосердие вашими пустыми, никчемными криками!

Вскочив, я повернулся и увидел леди Брэндон, стоящую на коленях в ярде от меня, увидел, как она отшатнулась при виде моего безумного взгляда и крепко сжатых кулаков. И, прочтя в ее взгляде презрение и отвращение, я обратил весь свой гнев на нее и сделал такое, чего стыжусь и по сей день, потому что, когда она, такая беззащитная, обратила ко мне побледневшее лицо, гордо подняв голову и не отводя взгляда, я грубо схватил ее, привлек к себе и начал трясти.

– Ага! – задыхался я. – Вы еще будете стыдить меня? Вы что же это, смеетесь?.. издеваетесь надо мною?.. И вы еще будете презирать меня? Да кто вы такая? Вы же из этой лживой, вороватой семейки Брэндон! И вы будете топтать меня ногами?!

– Как бы то ни было, – сказала она, глядя мне прямо в глаза, – но мне еще больше жаль вас… потому что вы сделались таким. О-о! Убейте меня, если хотите, так будет лучше и для вас и для меня. Я не боюсь умереть. Так что поступайте как знаете, Мартин Конисби; я не боюсь вас, потому что смерть для меня лучше, она избавит меня от стыда за вас!

Я выпустил ее и, снова распростершись на досках, закрыл голову руками, а она все стояла рядом на коленях, дрожащими руками приводя в порядок свою одежду.

Прошло немного времени, и до меня донесся ее голос, такой нежный и необыкновенно живой, проникающий в самые глубины моей мрачной души:

– Море становится неспокойным. Что же нам делать? Подняв голову, я увидел, что море разволновалось и наш баркас несет боком к ветру, так что волны захлестывают нас и то и дело плещут к нам за борт. Я встал и попытался подойти к мачте, чтобы поднять парус, не обращая внимания на предложенную ею помощь; а потом, встав у руля, направил наше суденышко по ветру. И теперь, то вздымаясь, то опускаясь по воле волн, кораблик наш как бы ожил и, казалось, обрел цель, радостно покачиваясь на волнах и носом врезаясь в водную толщу, которая сверкала и искрилась на утреннем солнце подобно самоцветам; и каждая его снасть содрогалась от ударов волн, бурлящих за кормой, отливающих всеми цветами радуги и поющих, словно эльфы. От всего этого и от пьянящего свежего воздуха я вдруг испытал радостное чувство, и, хотя мое мрачное настроение немного поднялось, стыд все же мучил меня, вот почему я старался смотреть на верхушку мачты, на безоблачное небо и на бескрайнюю синь моря и ни разу ни взглянул на бездвижную одинокую фигурку посреди палубы.

– Куда мы плывем? – спросила она наконец.

– Какая разница? – угрюмо ответил я.

– А и правда! – вздохнула она.

– К тому же у меня нет компаса.

– Здесь есть один, в ящике. И еще пакет и письмо для вас. Принести?

– Как хотите, – ответил я, не поворачивая головы.

Она приблизилась ко мне (довольно проворно, несмотря на качку) и, поставив передо мною компас, протянула мне письмо. Оно было запечатано, и на нем была надпись:

«Моему горячо любимому другу, товарищу и брату, Мартину».

Сломав печать, я прочел следующее:

«Глубоко огорчен тем, что голова твоя, Мартин, болит, но об ударе том не сожалею ни капли, ибо считаю, что нанесен он был к нашей обоюдной пользе. Читая эти строки, ты находишься между 70-й и 65-й параллелями на борту открытого баркаса, и все это по причине обстоятельств, складывающихся для тебя решительно благоприятным образом. Тебе следует обратить внимание на мои указания, а именно: по нескольким убедительным причинам тебе нужно держаться юго-западного курса, а причины эти таковы. 1) Сойди с проложенного курса. 2) Моря эти коварны и подвержены внезапным яростным ветрам и бурям. 3) Мне не нравится погода, что стоит теперь. 4) Наш остров находится в каких-нибудь двадцати четырех часах пути к юго-западу. Поэтому в помощь тебе я набросал карту здешних вод и план нашего острова (план этот очень точный и подробный). А также карту безопасного прохода через барьерный риф, ибо, насколько мне известно, кроме этого прохода, другого способа подобраться к острову нет. Кроме того, ты можешь найти этот проход только во время прилива и при спокойном море. Сойдя на берег, Мартин, постарайся должным образом отдохнуть и восстановить силы и тогда принимайся искать наше сокровище (тайну местонахождения которого я прилагаю к этому письму). Когда найдешь, то не обращай внимания на золото и серебро, а возьми лишь четыре бочонка с драгоценными камнями, погрузи их на баркас и плыви на запад (всего три дня пути), пока не приблизишься к другому острову, его ты узнаешь по трем холмам, которые хорошо видны издалека. Он называется остров Виселицы, потому что именно там я вздернул некоего Хуана Мальдонаду (что он вполне заслужил!). Там ты закопаешь наше сокровище (четыре бочонка) в таком месте, которое сочтешь подходящим, и будешь ждать моего прибытия. Но если в течение двух месяцев я не появлюсь, то сокровище это на три четверти станет твоим. Если же я не приплыву через шесть месяцев, то считай, что все это состояние целиком принадлежит тебе, так как мне оно уже просто не понадобится. Итак, Мартин, да поможет тебе Судьба. Судно твое (которое я давно уже подобрал специально для этой цели) прочное и надежное, на нем есть отличный запас всего, что тебе может понадобиться, – оружие, одежда, пища и всякое такое. Кроме того, в пещере, где спрятано сокровище, имеются всевозможные припасы, так что любой, кто найдет их, не будет испытывать недостатка ни в чем и все его потребности будут удовлетворены, даже если ему придется пробыть на острове до конца своих дней.

А теперь о твоей голове, Мартин. Хуже ей уже не будет, как я полагаю. А что касается моего удара, то следовало бы врезать тебе посильнее. А нанесен он был с вполне определенным намерением, с чем в один прекрасный день ты, возможно, согласишься, потому что ты был невероятно глуп и слеп, даже больше, чем я думал. Но как бы то ни было, я верю тебе, Мартин, и, прощаясь ненадолго, подписываюсь:

Прочтя это многословное послание, я в гневе скомкал его и сунул в карман. Но тут она подала мне пакет, упомянутый в письме, и я тут же выбросил его за борт (так как был упрямым и своенравным глупцом) и тем самым вовлек нас в многочисленные трудности и опасности, о которых вам предстоит вскоре узнать.

Как бы то ни было, я сменил курс и стал держать на юго-запад, в точности как указывал Адам. Вскоре я обнаружил, что позади нас сгущаются тучи, а море разволновалось не на шутку. И тут моя спутница снова спросила:

– Куда мы плывем?

– На юго-запад.

– Да? Но куда именно?

– К одному острову.

– Это далеко?

– Два дня пути или около того.

– И вы знаете этот остров?

– Никогда не видел его.

– Тогда зачем плыть туда?

– Приблизительно в этом месте Пенфезер снова встретится с нами, если сможет.

– Но когда мы приплывем туда, что будет дальше?

– Одному Богу известно!

Снова воцарилось молчание, нарушаемое лишь скрипом мачт и снастей, когда наше суденышко плавно покачивалось на волнистой поверхности, а солнце, поднявшееся уже высоко, сияло вовсю, и его жгучие лучи смягчал прохладный, свежий ветер.

– Вы голодны, Мартин?

– А что, разве здесь есть что поесть?

– Конечно! И много.

С этими словами она открыла один из ящиков и достала оттуда ломоть превосходного белого хлеба, копченый говяжий язык, бутыль вина и небольшую флягу воды, и всем этим я тут же принялся весьма недурно закусывать. Когда с едою было покончено, она все старательно убрала и присела спиною ко мне, упершись локтями в колени и глядя куда-то вдаль. А я открыл ящик, что стоял на корме, и нашел там пару мушкетов, два пистолета, меч с ремнями и перевязью и несколько бочонков с порохом и пулями.

– Как вы оказались здесь, оглушенный? – спросила наконец моя спутница, не поворачивая головы.

– Меня вокруг пальца обвели! – отвечал я. – Но скажите, как и когда начался бунт?

– Все началось, когда мы с Марджори пошли забрать мальчика, моего маленького слугу. Он лежал на палубе избитый и кричал, мы бросились к нему и заслонили его собою, чтобы защитить, тут я услышала крики и топот, и сразу же нас окружили эти люди, они… были пьяные, что-то пели и приплясывали. Они набросились на нас, а мы сопротивлялись, пока не подоспели господин Пенфезер, Годби и остальные, и с большим трудом им удалось отбить нас. Но Марджори, моя милая, преданная Марджори, получила удар, предназначавшийся мне, и умерла… она умерла у меня на руках… И этот удушающий пороховой дым… и раненый человек, который кричал так ужасно. Моя дорогая, храбрая Марджори! С наступлением ночи схватка возобновилась, и дважды мне казалось, что они одержат над нами верх. Тогда господин Адам отвел меня на корму и помог спуститься в лодку, где я была бы в безопасности, а сам отправился сражаться дальше. Но немного погодя я увидела, как из темноты показалась рука и обрезала канат, что держал лодку, я позвала, но ответа не последовало. Лодку начало относить, и на рассвете я обнаружила вас, лежащего под парусиной.

Когда она закончила рассказ, я все еще сидел, уставившись на верхушку мачты, потом проговорил:

– Моя дорогая леди Брэндон, судьбе было угодно дать вам недостойного спутника, ведь вам хорошо известно, что я бродяга и разбойник с грубыми манерами, совершенно неподходящая компания для женщины. Однако я клянусь, что отныне, пока мы будем попутчиками, я ничем не побеспокою вас: ни словом, ни поступком. Оставайтесь там, на носу, а я буду здесь, у руля; вы со своими мыслями, а я со своими. Думаю, так нам обоим будет лучше плыть, до тех пор пока каждый из нас не пойдет собственным путем.

– Мы не должны разговаривать? – спросила она, не поворачивая головы.

– Только в случае необходимости, мадам!

– Значит, я могу ответить, если вы соблаговолите обратиться ко мне? Не будет ли вас беспокоить, если я буду петь? Я должна сидеть сложа руки, ничего не делать и только думать? И должна ли я оставаться на носу, если вы позовете меня?

Так говорила она, и голос ее был все такой же тихий и нежный, так что я вдруг понял, что мне нечего сказать, и уставился на парус, не проронив ни слова в ответ.

Но, случайно взглянув на нее, я увидел, что она смотрит на меня, гордо вздернув подбородок.

– Потому что, Мартин Конисби, – сказала она, встретив мой взгляд, – я собираюсь говорить и петь, когда захочу. И я не буду сидеть на носу, потому что там мокро; и я не намерена сидеть сложа руки, а хочу, чтобы вы научили меня управлять лодкой, и хочу тоже вносить свою долю труда. Ведь посмотрите, мы попали сюда не по своей воле, а только одному Господу известно, из-за каких несчастливых обстоятельств. Так давайте же помогать друг другу, чтобы как-то облегчить наши трудности. О Боже, молю Тебя, пусть Мартин Конисби забудет хотя бы на время о своем горе!

Она отошла от меня и, опустившись на колени перед одним из ящиков, начала перебирать его содержимое, что-то весело напевая.

Днем небо вдруг заволокло тучами и подул резкий, порывистый ветер. Не видя ничего хорошего в такой перемене погоды, я собрался было укоротить парус, но побоялся оставить руль без присмотра, так как баркас могло затопить. Но ветер все крепчал, так что я вынужден был позвать мою спутницу и объяснить ей, как управлять судном и как обходить каждый встречный порыв ветра, и нашел ее весьма способной и сообразительной ученицей. Доверив ей управление баркасом, я, приложив немалые усилия, убрал два рифа на парусе, оставив только самую малость, и посмотрел на свою спутницу: ее длинные волосы развевались на ветру, и гибкое тело покачивалось в такт движению судна, и, прислонившись к рулю, она правила лодкой не хуже меня. Я перевел взгляд туда, откуда дул ветер и где сгущались черные, зловещие тучи, и меня охватили мрачные предчувствия. Тогда я поспешил убрать все, что было у нас не закреплено на борту: весла, запасные паруса и многое другое. На носу были сложены ее вещи – кожаный сундук и различные свертки, все это я тоже убрал подальше. Потом я вернулся на корму и хотел сменить ее у руля, но она покачала головой.

– Нет-нет, позвольте мне еще порулить, – крикнула она, глядя из-под разметавшихся по ветру волос, – мне это так приятно! Прилягте и отдохните немного, а лодку доверьте мне.

Видя, как умело она справляется с волнами (которые к тому времени уже разыгрались не на шутку), я с удовольствием уступил ей и снова вскарабкался на нос. И там, не зная, чем заняться, соорудил из деревянных снастей и парусины грубый навес, который, как мне казалось, должен был защитить нас от хлещущих волн.

С каждым часом ветер становился яростнее, и море волновалось сильнее, обрушивая на нас огромные ревущие валы и погружая нас в свистящие и пенящиеся глубины. Вернувшись на корму (а для этого пришлось приложить немалые усилия, так как баркас качало из стороны в сторону), я изумленно уставился на мою спутницу, которая что-то радостно напевала.

– О, Мартин! – вскричала она своим чистым, звонким голоском. – О, Мартин, полюбуйтесь на эту красоту! Взгляните на эти величественные гребни, которые оседлала сама смерть! Но Бог не покидает нас, и если эти бушующие волны поглотят нас, то, умирая, мы встретимся с Ним там.

И, глядя на ее лицо, повернутое навстречу буре, на ее мокрые волосы, разметавшиеся от ветра, я был изумлен.

– А лодка, Мартин! – вскричала она, когда нас подняло на огромный свистящий гребень. – Какая славная лодка! Посмотрите, какой прекрасный у нее ход. Мне нравится в ней все до последней дощечки!

И действительно, мне, испытывающему благоговейный трепет перед этими величественными водами, было удивительно наблюдать, как наше крохотное суденышко колышется, словно поплавок, то высоко вздымаясь на пенных гребнях, то головокружительно погружаясь в пучину волн, в то время как резкие порывы ветра поднимают вихрящиеся клубы брызг.

Немного погодя я стал у руля и с изумлением обнаружил, что моя спутница как-то вдруг поникла, опустив голову и закрыв лицо руками.

– Вам нехорошо? – крикнул я.

– Это всего лишь усталость, – отвечала она. – Я совсем не спала этой ночью.

– Тогда идите на нос и прилягте! – предложил я.

Что она и сделала, причем гораздо проворнее, чем я. Добравшись до мачты, она немного помедлила, разглядывая мое сооружение, потом опустилась на колени, забралась под навес и исчезла под ним.

Оставшись один, я смотрел на разъяренную стихию, на весь этот ужас и удивлялся, как может эта девушка петь так жизнерадостно, когда вокруг бушует смерть, и представлять, будто сам Господь мчится на гребнях волн.

Тут появилась она и, поскольку оглушительно ревел ветер, села поближе ко мне, так, чтобы можно было разговаривать.

– Как мило было с вашей стороны, Мартин, предложить мне такое замечательное укрытие и даже постель. Вы очень добры и внимательны, но я не смогу уснуть сегодня ночью, пока все это не кончится.

– Почему?

– Ночью смерть еще ужаснее, а я в последнее время стала такой трусихой, Мартин.

С этими словами она обернулась куском парусины, а другой расстелила на полу и улеглась на нем так близко, что я мог коснуться ее.

Ночь накрыла нас как-то неожиданно, и вдруг сделалось темно, но во мраке до меня долетал ее голос; она положила голову мне на ноги, а я припал сверху, чтобы хоть как-то защитить ее от хлещущих брызг и порывов ветра. И несмотря на свирепствующую непогоду, нам все же удавалось, хотя и с трудом, докричаться друг до друга. А разговор наш был таков:

Она: Вам страшно?

Я: Нет.

Она: Стало быть, вы не боитесь смерти?

Я: Я молил о ней.

Она: И тщетно! Ибо Господь создал вас здоровым и сильным.

Я: С определенной целью.

Она: С какой целью?

Не услышав от меня ответа, она снова спросила:

– Не убийство ли моего отца было вашей целью? Ведь он стар и слаб!

Я: Он собирался истребить наш род и убил моего отца!

Она: Значит, вы молили о мести?

Я: Да. Молил.

Она: И Господь отверг ваши мольбы. И если сегодня вам суждено умереть, то вы предстанете перед Ним неповинным и не запачканным кровью вашего врага.

Я: А если я останусь жить?..

Она: Тогда, быть может, вы станете мудрее и, забыв прошлое зло, пойдете навстречу добру, что ждет вас впереди.

Я: А как же моя справедливая месть?

Она: Месть – удел тех, кто слаб духом, и только сильный способен простить.

Я: А как же моя священная клятва? Как же мои страстные мольбы об отмщении?

Она: Напрасные усилия!

Я: Как вы смеете говорить так?

Она: Я осмелюсь сказать даже больше. Лежа здесь, где вокруг неистовствует смерть, говорю вам, Мартин Конисби, что, несмотря на ваш рост и силу, вы всего лишь беспомощное и капризное дитя…

– Ах вот как! – яростно вскричал я, склонившись над нею в ночном сумраке так, чтобы заглянуть в ее широко раскрытые глаза, вырисовывающиеся на бледном овале лица. – Да как вы смеете…

– Да-да, дитя, – повторила она, – упрямое и неразумное в своем слепом эгоизме, которому ни до чего и дела нет, кроме злосчастий Мартина Конисби. И пожалуйста, не надо хмуриться и усмехаться, это бесполезно! Потому что если уж я не боюсь этой ниспосланной Господом ужасной бури, то как я могу снизойти до того, чтобы бояться несчастного Мартина Конисби?

– Снизойти? Вы сказали, снизойти, мадам? – хрипло вскричал я.

– Да. Снизойти, – повторила она. – Горести, что выпали на вашу долю, заставили вас низко пасть, они лишили вас мужества. И все же лицо ваше не похоже на лицо убийцы, даже когда вы хмуритесь и сжимаете кулаки! Оно у вас такое же, как и много лет назад, когда вы, защищая меня, подрались с тем грубым мальчишкой; тогда вы были сэр Мартин, Странствующий Рыцарь, а я – принцесса Дамарис. А сейчас, Мартин, когда вы забыли о том, как были товарищем моих детских игр, как всегда готовы были вступиться за меня… сейчас, в этом отчаянном положении, вам не с чем бороться ради меня, кроме как с самим собой!

И она отвернулась, запрятав лицо в складках парусины и не говоря больше ни слова. А я, заслоняя ее от непогоды, смотрел на эту съежившуюся фигурку, что была целиком в моей власти, и вдруг почувствовал, как мои дрожащие кулаки сами собою разжались, а яростный гнев отступил перед ее доверчивостью и бесстрашием. И вот, прислонясь к рулю, я уставился в ревущую мглу, и мне казалось, что душа моя погрузилась в глубины еще более мрачные и блуждает там в поисках света.

Всю ночь нас носило по бурному морю в кромешной тьме, и огромные толщи воды обрушивались рядом с нами, свистя и завывая, словно разъяренные чудовища. И всю ночь она лежала, положив голову мне на ноги, и спала, как усталый ребенок, и ее длинные, разметанные ветром волосы были так близко, что я мог коснуться их.