История эта, Мартин, странная и невероятная, но я не могу не поведать ее тебе хотя бы в нескольких словах. Пятнадцать лет назад (или около того) я вступил в союз, известный как Береговое Братство, и побратался с неким Николасом Франтом, который, как и я, был уроженцем Кента. Несмотря на свою молодость, я был осторожным человеком и, питая врожденную ненависть к испанцам, всегда старался действовать против них и участвовал во многих отчаянных стычках на море и на суше. Однажды мы с моим верным другом Ником Франтом и еще с шестнадцатью бравыми ребятами вышли в море на открытом баркасе и захватили нагруженный богатствами галеон «Долорес дель Принсипи», следовавший из Картахены. И благодаря этому, Мартин, а также тому, что я получил кое-какое образование, да благодаря моему умению вовремя смекнуть, что к чему, мне удалось выдвинуться среди членов Братства, да так успешно, что я, который еще совсем недавно был беден и одинок, вдруг сделался богатым и имел теперь под своей командой почти тысячу здоровенных головорезов. Вот тогда-то я и познакомился с этим сущим дьяволом, с этим отпетым разбойником, наводившим ужас повсюду в открытом море, где только появлялся. Человек этот был кровожаднее любого испанца, вероломнее любого португальца и гораздо более жестокий, чем все индейцы инки, москито, майя и ацтеки, вместе взятые, а был он англичанином, и к тому же из знатного рода, и скрывался под именем Бартлеми. Впервые я встретил его в Тортуге, откуда мы, состоявшие в Братстве, собирались направить шесть крепких кораблей и почти четыре сотни матросов, чтобы совершить набег на Санта-Каталину, потому что, во-первых, это был необычайно богатый город, а во-вторых, мы хотели спасти несколько человек из Братства, приговоренных к сожжению заживо и томившихся там в ожидании казни. И вот однажды вечером этот Бартлеми пришел ко мне на корабль в сопровождении своего приятеля по имени Трессиди. Никогда не видел я двух более непохожих людей: Трессиди был здоровенный, свирепого вида малый, а вместо левой руки у него был стальной крюк; а Бартлеми – стройный, элегантный джентльмен с дружелюбной улыбкой на лице, с приятной речью и манерами, и одет он был по последней моде, начиная от завитого парика и кончая роскошными пряжками на туфлях.

– Капитан Пенфезер, – обратился он ко мне, – я ваш покорный слуга, только бы мне не задохнуться здесь до смерти от этого проклятого, несносного запаха дегтя!

И с этими словами, Мартин, он поднес надушенный платок к своему чувствительному носу.

– Думаю, вы слышали обо мне, капитан, – сказал он, – и о моем судне, которое называется «Женская прелесть»?

Я весьма резко (что было вполне уместно) ответил, что слышал, тогда он рассмеялся, раскланялся и предложил нам свою помощь в набеге на Санта-Каталину, которую я сразу же отверг. Но мой военный совет, зная, что его корабль мощнее любого из наших, гораздо лучше вооружен и укомплектован людьми, не согласился с моим решением, и, в конце концов, мы пустились в плавание – шесть кораблей Братства и это проклятое пиратское судно.

Ну вот, Мартин, все шло по плану; губернатор Санта-Каталины и городской совет согласились заплатить выкуп; я собрал своих людей, мы разбили лагерь за стенами города и стали ждать, когда они наберут необходимую сумму. Должен тебе сказать, что женщины в этом городе были удивительно хороши собою, особенно жена губернатора. И вот на вторую ночь в городе вдруг поднялись шум и крики, я отправился туда и застал проклятого Бартлеми и его негодяев, сгорающих от нетерпения, за их жутким занятием. Бросившись к губернаторскому дому, я обнаружил, что он опустошен и охвачен пламенем, а сам губернатор, которого застали врасплох и вытащили из постели, лежал, бездыханный, с перерезанным горлом, и тело его было искромсано, да-да, Мартин, искромсано, словно клыками какого-то ужасного чудовища! Так я впервые увидел дьявольскую работу стального крюка. А что касается жены этого несчастного джентльмена, то она бесследно исчезла. Тогда моя команда вступила в схватку с пиратской шайкой, и мы дрались при свете охваченных пламенем домов (ибо они подожгли город), и вдруг, заметив этого дьявола Бартлеми, я бросился к нему, чтобы встретиться с ним лицом к лицу. Он отлично владел рапирой, но и я сражался не хуже, Мартин, к тому же я был моложе, и мне удалось проткнуть ему руку. Я бы, несомненно, прикончил его, но проклятый Трессиди и остальные пираты подхватили его и унесли, а поскольку была темная ночь и все окрестности до самого берега поросли лесом, то ему с остатками шайки удалось добраться до своего корабля «Женская прелесть» и отплыть восвояси. Многие разбойники были убиты нами в сражении, двенадцать человек мы взяли живыми и сразу же повесили их. Неделю спустя мы вышли в открытое море и отправились в Тортугу, увозя на борту более девяноста одной тысячи золотых монет; но ни мне, ни моим товарищам так и не удалось потратить ни одной из них, ибо мы попали в такой шторм, какого я не видывал за всю свою жизнь в этих морях. Трое суток мотало нас по бушующему океану, а буря все не стихала; я не покидал палубы, но я был ранен и на третью ночь, испытывая невероятную слабость и находясь в горячке, впал в забытье. Очнулся я от того, что Ник Франт орал мне в самое ухо, чтобы перекричать неистовый рев бури.

– Адам! – кричал он. – Мы все пропали! Мы и все наши деньги! Мы напоролись на риф, Адам, и теперь нам конец, нам и нашим денежкам!

Поскольку судно наше лежало на боку, я начал карабкаться вверх по палубе, чувствуя всю безысходность положения и не видя ничего в темноте, кроме белой пены разбивающихся о наш корабль волн. Тем не менее я приказал обрубить мачты и бросить за борт пушки, чтобы облегчить судно. Но в это время из темноты нахлынула гигантская ревущая волна и, обрушившись на нас, смыла меня за борт; и, несомый на гребне громадного свистящего водяного вала, я уже больше не сопротивлялся, не сомневаясь, что настал мой последний час. Так несло меня, застилая мне глаза и рот, и вдруг я почувствовал, что нахожусь в воде такой тихой и спокойной, словно это была мельничная запруда. Обнаружив, что меня вынесло в небольшую лагуну, и различив в темноте рощицу карликовых пальм, полуживой, я выбрался на сушу, лег на землю и начал молиться, чего не делал уже многие годы. Когда рассвело, я увидел, что огромной волной меня перебросило через риф в небольшую лагуну, а за рифом на воде плавало то, что осталось от моего славного корабля. Я все еще наблюдал эту печальную картину, страшно удрученный потерей своих спутников, а особенно моего побратима Николаса Франта, когда услышал сзади какой-то звук и, обернувшись, увидел женщину. Лицо ее (хотя и прекрасное) было скорбным, а в глазах, полных слез, я прочел ужас. И все же я узнал ее, ибо это была жена зверски убитого губернатора Санта-Каталины.

– Уходите! – сказала она по-испански, указывая на прибой, разбивающийся о риф. – Уходите! Здесь дьявол, так что уходите, если можете! В море вы будете в большей безопасности!

Но тут она вдруг запнулась и задрожала, потому что до нас донесся голос, зычный мужской голос, певший:

И, узнав этот голос, я огляделся вокруг, ища, чем можно защититься, ибо я был совершенно безоружный и почти нагой, и, схватив увесистый камень с острыми неровными краями и крепко зажав его в руке, стал ждать его приближения. Он шел вдоль берега, видимо в веселом расположении духа, в своем пышном наряде, правда несколько бледный, очевидно, по причине неумеренности, а также из-за раны, которую я ему нанес. И знаешь, Мартин, чертами лица он был похож на тебя, но не телосложением. Увидев меня, он снял свою украшенную кружевами шляпу и, раскланявшись, с улыбкой приблизился.

– А-а, – весело проговорил он, – это капитан Пенфезер из Братства беседует тут с моею новой женой! Не правда ли, она настоящая жемчужина, ну просто образец женской утонченности, а, капитан? Ну, разве не лакомый кусочек? Страстная, гордая, так и просится, чтобы ее укротили! И знаете, капитан, она смирилась. Вот сейчас увидите. Ну-ка, встань на свои изящные коленочки, женщина! На колени!

И хотя говорил он это мягко и с улыбкой, она склонила свою гордую голову, опустилась на колени и распласталась перед ним на земле. А он смотрел на нее, и дьявольский огонь горел в его глазах, а украшенные драгоценностями пальцы теребили кинжал, что висел у него на поясе. Какой-то необычный это был кинжал с искусно отделанной рукояткой, вырезанной в форме обнаженной женщины…

– Как? – вымолвил я, склонившись над столом. – Ты говоришь, женщины, да, Пенфезер?

– Да, приятель! Я стоял, насторожившись, не сводя глаз с его кинжала, в любую минуту готовый выхватить его и вонзить негодяю в сердце, как только представится возможность.

– Не знаю, – обратился он к бедной женщине, – не знаю, как долго продержу я тебя при себе, моя мадонна, – неделю, месяц, год… Одному Амуру это известно, ведь ты развлекаешь меня, сладость моя. Ну, поднимайся, поднимайся, моя Долорес, моя Печальная радость, поднимайся и помоги мне советом, ибо я не знаю, что нам делать с этим несчастным, неловким капитаном, который сдуру ворвался в наш любовный рай, на этот сладостный островок, созданный лишь для нашей страсти. Он все еще здесь, этот человек, осквернивший наши радостные забавы своим грубым материальным присутствием. Так как же нам защититься от подобного оскорбления? Ножом – моим излюбленным оружием? Пулей? Или ну его, этого несчастного, полуголого бродягу, ведь через два дня сюда прибудет моя «Женская прелесть» и Трессиди со своим крюком. Вот что, Долорес, пусть эти два дня он будет нашим рабом, а потом, ради твоего удовольствия, покажет тебе, моя дорогая, как надо умирать, а уж каким образом, ты сама выберешь – или он будет разорван, привязанный между двух перечных деревьев, или крюком Трессиди. Ну открой, открой свое желание, моя богиня, какую…

Да, Мартин, мой камень пришелся ему чуть пониже уха, он закачался, готовясь нанести ответный удар. Но тут вдруг замученная им женщина, гибкая и быстрая, как пантера, прыгнула на него, и я увидел, как сверкнула сталь, прежде чем вонзиться ему в грудь. Но и тогда он не упал, а, шатаясь, подошел к перечному дереву, прислонился к нему и расхохотался. Это был странный, пронзительный, переходящий в хрип смех, и серебряная рукоятка кинжала в виде женщины колыхалась и дрожала вместе с ним, вонзенная в его грудь. Потом, не переставая смеяться и не обращая внимания на меня, он вдруг выхватил пистолет, прицелился и выстрелил, а когда дым рассеялся, я увидел, что храбрая испанка замертво лежит, распростертая на песке.

– Замечательный, лакомый кусочек, капитан! – проговорил он, задыхаясь, а потом обратился к ней: – Ты ушла, моя богиня… я… иду за тобою!

И он упал на колени и пополз в ее сторону, но смог добраться только до ее ног (ибо был уже очень слаб), обхватил их и принялся целовать, а потом положил на них голову и закрыл глаза.

– Пенфезер! – прохрипел он. – Мое сокровище… спрятано… кинжал…

Я подбежал к нему, поднял его голову (ибо я уже не раз слышал об этом сокровище), но в этот момент жизнь покинула его. Я оставил их лежать так, а сам пошел к берегу и долго сидел там, погруженный в раздумья, наблюдая, как разбиваются о прибрежный риф волны, а на них качается все, что осталось от моего корабля. День был уже в разгаре, а я все сидел там, Мартин, пока, гонимый жаждой, голодом и полуденным зноем, не отправился на поиски их жилища, потому что по их виду я мог судить, что у них, очевидно, был неплохой кров и пища. Но вот загадка, Мартин, как я ни искал, я так и не мог найти никакой лачуги или убежища, за исключением лишь тех, что были созданы самой природой, – пещер и деревьев. И я был вынужден утолить голод и жажду плодами, которые произрастали там в изобилии, ибо этот остров, Мартин, был сущим земным раем.

Той ночью луна светила ярко, я направился к той песчаной косе возле лагуны, где лежали они оба, бледные и уже застывшие, и, хотя у меня не было никакого другого орудия, кроме его кинжала и обломка древесины, прибитого морем к берегу, мне все же удалось похоронить их под огромным перечным деревом у подножия скалы, похоронить обоих в одной могиле. Покончив с этим, я укрылся в сухой пещере рядом с водопадом, который с шумом обрушивался в озеро, и провел там ночь. На следующий день, тщательно исследовав остров и кое-как пообедав моллюсками, которые водились там в больших количествах, я уселся там, откуда было хорошо видно море, и принялся разглядывать этот кинжал с посеребренной рукояткой.

– С рукояткой в виде женщины?

– Да, Мартин. И вот, вспомнив, что в последний момент перед смертью Бартлеми упоминал этот самый кинжал, а также припомнив, какое бесчисленное количество раз во всех уголках открытого моря приходилось мне слышать историю Бартлеми и спрятанного им сокровища, я принялся вертеть кинжал в руках то так, то эдак. И вдруг, приятель, я почувствовал, как голова женщины повернулась; и так она поворачивалась и поворачивалась, пока не открутилась совсем и не показалась полость, в которой лежал свиток пергамента; и этот пергамент оказался не чем иным, как вот этой картой, помеченной тайными знаками. И вот, изучая эту бессмыслицу слов и знаков, я вдруг заметил внизу, на прибрежном рифе, человека ужасного вида, побитого и потрепанного штормом, остатки одежды на нем превратились в лохмотья, он брел в поисках моллюсков, коих здесь было множество, и в нем я узнал своего побратима Ника Франта.

И тут, Мартин, я сделал странную вещь. Хотя мы и были братьями, связанными узами кровавой клятвы, я, весь дрожа от волнения, бросился прятать карту обратно в тайник и проделав это, встал и, окликнув моего друга, радостно пошел ему навстречу. Никогда еще не было на свете столь радостной встречи двух друзей: мы простерли руки и бросились друг другу в объятия. Оказалось, что огромная волна, поглотившая меня, подхватила также и его и выбросила его, жестоко побитого, на берег приблизительно в миле к югу от рифа. Я поведал ему о смерти Бартлеми и о несчастной женщине, но о ноже и сокровище, как это было ни странно, Мартин, я умолчал. Я сообщил ему, что жду возвращения пиратского судна, но о карте с нарисованной на ней схемой не сказал ничего. Но видно, тайна все же бросила тень на нашу дружбу, и тень эта все разрасталась. Прошло несколько дней, но корабль все не появлялся, и между нами постепенно возникла напряженность и даже неприязнь, которая росла и росла, пока в один прекрасный день все не кончилось открытой ссорой и отчаянной дракой, причиной которой стала всего лишь рубашка (да и та вся в лохмотьях), снятая нами с мертвеца, прибитого к берегу. Каждый из нас, полуголых под палящим солнцем, требовал рубашку себе, и от слов мы перешли к драке. У него был матросский нож, а у меня проклятый кинжал Бартлеми, и так мы дрались, тесно прижавшись друг к другу, как это принято у буканьеров; и знаешь, Мартин, хотя он был крепкий и сильный малый, да к тому же ранил меня, в конце концов я все же нанес ему смертельный удар в бок. Он рухнул наземь, и я вместе с ним. Увидев, что он умирает, я заключил его в объятия, стал целовать и просил не умирать, а он улыбался в ответ.

– Адам! – проговорил он. – Почему, Адам, друг…

И с этими словами умер.

Тогда я взял проклятый кинжал, мокрый от крови моего друга, и зашвырнул его подальше, а потом, заливаясь слезами и горестно оплакивая, похоронил бедного Ника Франта в песках и долго лежал лицом вниз на его могиле, поливая ее своими слезами, и стенал, пока не спустилась ночь. Но весь следующий день, Мартин (хотя сердце мое щемило от тоски по убитому другу), весь следующий день я провел в поисках принесшего ему смерть кинжала. И когда солнце село, я все же нашел его.

Последующие дни (поскольку пиратский корабль все не появлялся, без сомнения, по причине недавней бури) я провел, изучая карту, но мне так и не удалось приблизиться к раскрытию тайны, несмотря на то что мое воображение подогревало упоминание о бриллиантах, рубинах и жемчугах, как видишь, начертанных здесь. Так шло время, пока в один прекрасный день на закате я не увидел огромное судно с обломанными топ-мачтами, приближавшееся к моему острову, и, когда оно подошло совсем близко, я узнал его, потому что это был проклятый пиратский корабль «Женская прелесть». Он стал на якорь приблизительно в полумиле от берега, а я, хорошенько спрятавшись, лежал и наблюдал, как от него отчалила шлюпка и, ведомая опытной рукой, направилась в сторону рифа, миновала его по узкому проходу и зашла в лагуну. В шлюпке было шестеро, правил Трессиди, и я видел, как его крюк блеснул на солнце, когда он спрыгивал на берег. Вытащив шлюпку на берег, они достали пистолеты и принялись звать.

– Э-ге-гей, капитан! – ревели они. – Эй, Бартлеми!

Так они кричали какое-то время. Но, не получив ответа, посовещались и, разделившись по трое, разошлись в противоположные стороны, не переставая кричать. И похоже, им не лучше меня было известно, где находится убежище Бартлеми, чему я немало возрадовался. Полдня я лежал вот так, наблюдая за их передвижениями и слыша то там, то здесь их крики; потом, удивленные отсутствием Бартлеми, они все шестеро уселись на песчаной косе неподалеку от того места, где лежал я, и принялись есть и пить и о чем-то говорили, но о чем, я не мог расслышать. Вдруг мне показалось, что между ними возник спор; Трессиди и еще один, невысокий, смуглый парень, что-то не поделили с четырьмя остальными; спор этот перерос в громкую ссору, потом в драку, хотя, скорее, она была похожа на кровавую резню, ибо двоих, прежде чем они успели подняться, Трессиди застрелил на месте и тут же набросился со своим крюком на двоих оставшихся. С помощью своего невысокого смуглого приятеля он очень быстро разделался со своими четырьмя спутниками, потом, оставив их лежать, оба направились к берегу и уселись на каменистом уступе, за которым я притаился, и завели разговор.

– Ну, Бен, camarado mio, покончили мы с этим! Все четверо мертвяки. Правда, они были любимчиками Бартлеми, так что теперь, хочешь не хочешь, Бартлеми придется отправиться вслед за ними!

– Да уж! – согласился Бен. – Только сначала нужно найти его. Правда, Бартлеми не слабо дерется!

– Ничего. Он тоже смертный. Когда он умрет, мы станем его наследниками, Бен… ты и я. Понял? Я и ты.

– Красота, да и только! – ответил Бен. – Но что до этого сокровища, где оно лежит, а? И кстати, Роджер, а где сам Бартлеми?

– Да. Искать нужно. И то и другое. Давай-ка сейчас прямо и начнем.

Что они и сделали, Мартин. Три дня они обшаривали остров, а я наблюдал за ними. На третий день, когда они сидели под перечным деревом, о котором я уже упоминал (а я притаился совсем близко), Трессиди вдруг приподнялся.

– Бен! – проговорил он. – Что это вон там? – и указал на песчаный холмик неподалеку.

– А кто его знает! – ответил Бен.

– Здесь копали! – заметил Трессиди. – И похоже, не так давно.

– Ну и что?

– Что-что? – проговорил Трессиди. – Давай тоже покопаем.

– Да? Чем копать-то? – возразил Бен.

– Пальцами! – сказал Трессиди.

И они принялись копать, разгребая песок руками, роясь в нем, словно собаки, а я, наблюдая за ними, отвернулся, чтобы не видеть их находки.

– А-а! – произнес Трессиди через некоторое время. – До чего мерзкая вонь, Бен, просто мерзкая вонь!

– Проклятье! – ответил тот и вдруг издал громкий и хриплый крик.

А я, зная, что они там нашли, не поворачивался.

– Это она! – прошептал Бен.

– Да. И он, – прибавил Трессиди. – Тьфу ты! Знаешь, парень, плохо дело! Надо обязательно найти кинжал, Бен, его кинжал.

– Но здесь нет кинжала, – возразил Бен. – Здесь только ножны, а кинжала нет!

– Видно, он выпал! – задыхаясь, проговорил Трессиди. – Ищи, Бен, ищи!

И несмотря на жуткое отвращение, они принялись искать, Мартин, оскверняя могилу и не обращая внимания на запах разложения, и все время вещь, которую они искали, дрожала, зажатая в этой вот правой руке.

– Бен, – обратился к приятелю Трессиди, когда они кончили поиски. – Бен, слушай, а как он умер… а?

– Откуда мне знать, Роджер? Может, они порешили друг друга?

– Тогда… где же кинжал, которым она его убила, ну, тот, с серебряной богиней, а? Где? И кто их закопал?

– Да-а, вот в этом-то все и дело, Роджер!

– Ну и ну! – произнес Трессиди. – Знаешь, Бен, сдается мне, мы не одни на острове…

– А кто же может быть здесь, Роджер?

– Человек, убивший нашего капитана!

Какое-то время они молчали, потом Бен поднялся и плюнул.

– Тьфу! – воскликнул он. – Давай уйдем куда-нибудь, Роджер, пока я совсем не задохнулся тут от этой вони… уйдем, черт побери, а?

Они ушли, а я лежал в надежном укрытии и наблюдал за ними издалека.

Когда они удалились, я принялся взвешивать свои шансы, ибо они были отчаянные, свирепые разбойники, к тому же хорошо вооруженные, а я был один, и мне нечем было защититься, кроме ножа Ника да кинжала с серебряной рукояткой. Так что силы наши были, согласись, Мартин, далеко не равные. Я всегда считал себя достаточно тихим человеком, поэтому в случаях крайней необходимости и отчаянной опасности привык полагаться в большей степени на свой ум, нежели на оружие, скорее на голову, чем на руки. И вот, разглядывая проклятый кинжал, которым я убил своего бедного друга, эту зловещую серебряную женщину, чья улыбка неизменно вовлекала людей в кровавый раздор, я выбрался из своего укрытия и поместил кинжал меж узловатых корней огромного перечного дерева, как если бы он упал туда, выскользнув из пальцев убитого, а потом я снова спрятался.

И действительно, через некоторое время появился Трессиди, крадучись приблизился к разрытой могиле и принялся обыскивать обоих, лежавших в ней, и обшаривать все вокруг и, не найдя ничего, также крадучись убрался восвояси. Едва он скрылся из виду, Мартин, как появился Бен и, встав на четвереньки, точно так же начал украдкой искать, разрывая песок вокруг, но так же безуспешно, как и его приятель. Вдруг он сделал прыжок и, нагнувшись, выпрямился, держа в руках кинжал Бартлеми. Но не успел он поднять его, как к нему подкрался Трессиди, видевший все со своего места.

– А-а, Бен! – весело проговорил он. – Ну как, а, друг? Нашел то, что мы искали? Вот удача-то, Бен, вот удача! Клянусь петухом, тебе повезло, а раз тебе повезло, стало быть, и мне тоже. Правда же, Бен? Ведь мы с тобой друзья?

– Ага, – сказал Бен, вертя в руках кинжал.

– Что, нашел ты карту, Бен, а? Повезло тебе, да?

– Подожди, Роджер, я только что нашел его…

– И нес его к своему другу, да, Бен?.. Ведь между нами все поровну, правда, Бенни?..

– Да, – ответил Бен, не сводя глаз с кинжала, – но ведь это я нашел его, Роджер!

– Ну и что из этого, друг, что из этого?

– А то, Роджер, что, раз это я нашел его, значит, он мой, – проговорил он, зажав кинжал в дрожащей руке и глядя куда-то в сторону.

– Да. Рукоятка и лезвие, Бен!

– А карта, Роджер?

– Да, Бен, и карта тоже! – промолвил Трессиди, сделав шаг в его сторону, и я видел, как блеснул его крюк.

– И сокровище, Роджер? – спросил Бен, вытянув руку и поворачивая кинжал, чтобы полюбоваться голубоватым отблеском стали.

– Все твое, Бен, все твое. А что твое, то мое – помнишь клятву, Бен? Бен, ведь у тебя в руке тайна сокровища – серебряная богиня. Давай карту, друг, только вытащи карту – и драгоценности Бартлеми наши! Жемчуг, Бен… бриллианты, рубины… давай, достань карту… дай-ка я тебе помогу, друг…

– Не двигайся! – проговорил Бен и выхватил из-за пояса пистолет. – Знаешь, Роджер, я нашел кинжал без твоей помощи и карту сам найду… Не двигайся!

– Ну-у, к чему так грубо обращаться с другом, Бен, так грубо обращаться? Чтоб я ко дну пошел! Впрочем, как хочешь. Только вытащи карту, и мы начнем искать сокровище, Бен.

– А ты знаешь секрет кинжала, Роджер?

– Я-то? Нет, Бен. Не знаю!

– Тогда нужно разделить его на две части. Дай-ка мне вон тот камень, – проговорил Бен, указывая на тяжелый камень, что случайно оказался поблизости.

– Погоди, Бен, дружище, жаль портить серебряную женщину, но если уж ты так хочешь, Бен, то держи!

С этими словами Трессиди поднял камень, но, когда его приятель протянул руку, чтобы взять его, уронил его; Бен наклонился за ним, и в этот момент Трессиди прыгнул на него. Бен закричал, и я увидел, как он корчится от боли, я увидел дьявольский крюк в действии… Он вскрикнул еще раз, и все… А Трессиди вытер крюк об одежду своего мертвого приятеля, взял кинжал и принялся отвинчивать головку рукоятки. Между тем, Мартин, наступило время действовать мне, если я собирался спасти свою жизнь; но у меня не было ничего, кроме ножа Ника Франта, в то время как в распоряжении Трессиди были пистолеты мертвеца, а сзади него, на берегу, лежали всевозможные мушкеты и ружья; и это повергло меня в немалую панику, ибо он застрелил бы меня прежде, чем я смог бы приблизиться к нему со своим ножом. Лежа и наблюдая за ним, я стал думать, как мне отвлечь его от огнестрельного оружия, при помощи которого он мог бы без труда со мною расправиться; потом я быстро вскочил и, подойдя к нему, потряс пергаментом у него перед самым носом.

– Эй, Трессиди! – проговорил я. – Не это ли та штука, из-за которой ты убил своего дружка?

Тут он отпрянул, не сводя глаз с меня и с пергамента у меня в руке. И вдруг, Мартин, рыча, как дикий зверь, он набросился на меня со своим крюком, как раз как я и предполагал. Я повернулся и побежал в сторону скалистого уступа, который приметил еще раньше, а Трессиди гнался за мною по пятам, и крюк его позвякивал о камни, когда он карабкался по скале. Наконец мы добрались до места, которое я присмотрел. Это был каменистый уступ, с одной стороны которого была отвесная скала, а с другой – крутой обрыв, где далеко внизу грохотало море, очень узкий уступ, где ему с его громадными размерами трудно было развернуться, а в силе его было мало проку. И мы начали драться, у него был кинжал и крюк, а у меня – нож моего погибшего друга. И вот когда он прыгнул, я упал на колени и снизу ударил его в бок, он взревел, кувыркаясь, полетел вниз и рухнул в море…

– А кинжал, Адам, кинжал тоже полетел вместе с ним? – с горячностью спросил я.

– Да, Мартин. Таков был конец этого негодяя и той дьявольской штуковины.

– Конец, – промолвил я, – конец, говоришь, Адам? Тогда что же, по-твоему, вот это?

И с этими словами я вынул из сумки чужой кинжал и, взвешивая его на ладони, протянул ему. Глаза Пенфезера внезапно расширились, потом сузились, и, уставившись на дьявольскую штуковину, он все отклонялся и отклонялся назад, пока, прижавшись к спинке стула, не замер, и мне было слышно лишь его прерывистое, свистящее дыхание, вырывавшееся сквозь его сжатые зубы.

– Мартин, – едва слышно проговорил он, – если уж человек мертв, так он мертв. Мертвые ведь не возвращаются, правда, приятель?

Мы сидели и смотрели на страшный предмет, лежавший на столе перед нами, и ответ так и застыл на моих губах, потому что вдруг за окном кто-то быстро и негромко постучал в решетку.