– Не понимаю я некоторых людей, – завела разговор баба Поля, удобнее устраиваясь с вязанием. – Что за манера – странные вещи в дом тащить! Да ещё взятые в незнакомых неприглядных местах. Сами тащат, а потом начинается у них всякое…

– Вы про какие вещи говорите? – Лиде, как всегда, было интересно.

– Да про разные. Про старый деревянный наличник, к примеру.

– Наличник? – удивилась Лида. – Кому он может понадобиться?

– А вот нашлись одни любители старины. Приладили его к зеркалу вроде рамы старинной. Зеркало само по себе безопасное было. А вот рама… Рама та не простая оказалась.

– Ты не про Зинку безалаберную говоришь, Поля? – встрял дед Лёва.

– А про кого же? Мать её спокойная женщина была. Без закидонов. Зинка же вся в бабку пошла – с фанабериями. Образование среднее получила, а кичилась так, будто королевский чин!

– Разве у королев бывают чины?

– Ты, Лида, помалкивай да слушай, – шикнула разошедшаяся баба Поля. – Так вот… Зинка по жизни распустёха и неряха росла, только с гонором. Но красивая девка была, этого не отнять. И в городе, в техникуме своём, подцепила какого-то аспиранта – уж такого заморенного, без слёз не взглянешь. Хилый, длинный, в очочках и взгляд рассеянный такой. Весь в науках своих, видать, закопался.

Лида хотела было возразить, что в техникуме аспирантов не обучают, но дед Лёва предостерегающе покачал головой. И она смолчала.

– И была у этого Толи-аспирантика страсть до старых вещей. Что ни по́падя в дом тащил, по большей части барахло одно, например старые деревяшки. Мать Зинкина жаловалась: то корыто приволочёт из заброшенного свинарника, то санки-развалюхи у кого-то добудет, то ещё что. А Зинка его поддерживала и поощряла – взыграл в ней практический интерес. Приловчилась она это старьё обрабатывать, да так ловко, что желающие находились за него деньги платить!

В поисках нужных предметов сперва мотались молодые по окрестным сёлам. А после уже и в соседнюю область выезжали. Оттуда, из какой-то заброшенной деревни привезли они, среди прочего, наличник. Наличник как наличник: дерево потемнело от старости, краска давно сошла. Резьба по верху непонятная – то ли птицы, то ли звери изображены. И так понравился он Зинке, что та под зеркало его приспособила вроде рамы. В порядок привела, конечно, и повесила на стену в зале. Травница местная, Семёновна, долго ту раму разглядывала и всё пытала Зинку – откуда взяли. Зинка и рассказала, что по дороге в очередную деревню, заехали они в заброшку – вдоль улицы несколько домов, все нежилые развалюхи. И в крайнем увидели наличник этот. Всего на одном гвозде болтался, но пока снимали его – намучались. Никак не шёл в руки!

– Откуп оставили? – выспрашивала Семёновна.

Зинка только глаза таращила в ответ:

– Какой откуп? Кому?

– Дык хозяевам дома того. Вы же их вроде как обокрали.

– Да не было там никаких хозяев! Нежилое место совсем.

А Семёновна знай одно – нужно или откуп отвезти на то место, или наличник вернуть, пока не поздно.

Да только кто её послушал…

Так и остался наличник в доме. И вскорости началось…

Стало казаться Зинке, что не одни они в комнатах. То волной воздух пройдётся, будто кто мимо шмыгнул. То шаги – скрип да шорк, стук да бряк – частенько. Вроде как подойдёт кто-то и остановится. Близко-близко. И дышит – сипловато, со вздохами, рядом совсем.

То раздастся среди ночи шум да беготня. Или в стену стуки, да такой силы, что штукатурка с потолка осыпается. Зажгут свет – затихнет на время. А после опять начинается.

Зинка и святой водой брызгала, и свечки особые поджигала – сперва помогало, это да. Тут бы ей и задуматься о словах Семёновны. Избавиться от наличника. Но нет.

И только после того как Зинку в зеркало затянуло, сжёг Толик тот наличник. И уехал вскорости. Насовсем.

– Как это – затянуло? – не поняла Лида.

– Да как. Взяло и затянуло! – припечатала баба Поля. – Ночью. Соседи говорили, шумело у них ещё с вечера: разговоры громкие, ругань. Из окон-то, открытых, звуки хорошо разносятся. Думали, что опять отношения выяснять взялись – Зинка последнее время попивать стала, а Толик против был, отвадить пытался.

Ну, пошумело-пошумело, да и стихло. Свет погас. А вскорости грохот раздался, да сразу после него закричал кто-то, надрывно и страшно! Соседи подхватились к Зинке во двор. А оттуда уже Толик ковыляет. Седой весь! Руки изрезаны. И твердит одно:

– Забрали, забрали…

Его успокоили немного и в дом. А там – пусто! Бутылка валяется. Вино разлито. Повсюду на полу осколки зеркала и рама-наличник тут же – лежит, аккурат на две ровные половинки расколотая. А Зинки – нет. И допытаться не могут, куда подевалась!

Толик знай одно твердит:

– Забрали!

– Кто забрал? Куда? – спрашивают.

– В зеркало забрали! – отвечает.

Чуть позже милицейские из участка приехали. К этому времени Толик оклемался малость, но продолжал им ту же линию гнуть – мол, подошла Зинка к зеркалу и чокаться стала с отражением своим. То возьми, да и схвати её за волосы! И ка-а-ак рванёт к себе, прямо в зеркало! Так и утащило. Толик клялся, что, когда он подбежал, из зеркала на него сразу две Зинки смотрели, одна со злобой, а другая с мольбой. И та, злобная, настоящую Зинку за собой потянула куда-то – по длинному коридору в глубину стекла.

Зеркало Толик сразу разбил – пытался до Зинки своей добраться. Да толку.

Так Зинку и не нашли.

Семёновна говорила потом, что не зеркало, а наличник всему виной. Он вроде двери, прохода на другую сторону. Нужно было его сразу вернуть на место, откуда взяли. Да откуп оставить – подношение, чтобы оплошность свою загладить.

Колдун в том доме жил или ведьма, теперь уж никто не узнает.

Да и после, за время пока дом пустовал, нехорошие жильцы могли в него подселиться. Не чета пустодомке твоей, Лидушка. Так-то.