Лида жила в Пряхино уже полгода. Незаметно подоспело и лето. Выдалось оно задумчивое – тихое, тёплое, росяное.

Пройдёшь утром через луг – обувка насквозь мокрая. А на траве да цветах разноцветными искорками капли. Преломляются на свету и сверкают лучше любых драгоценных каменьев.

Поначалу Лида выбиралась на луг просто так – помечтать да вдохновение поискать, а после уже за земляникой. Собирала-складывала из неё душистые букетики – ягодка к ягодке, стебелёк к стебельку, да бечевой перехватывала, на кухне подвешивала сушиться. Надоумила её на это баба Поля – мол, добавишь зимой ягодки сухие в чай, и лето вспомнится, веселее на душе станет.

Увлеклась собирательством Лида. Не только ягоды – травки полезные рвала, приохотилась по грибы ходить.

А как покатилось лето под гору, задули западные ветра, предупредили её старожилы:

– Ты, Лидушка, не ходи в лес до поры. Повремени. Потерпи несколько денёчков.

– Да как же, – расстроилась Лида. – Только-только белые пошли, я насушить хочу на зиму. Подружке выслать гостинец.

– Соберешь ещё грибов, успеется, – успокаивал дед Лёва. – Ты послушай, что расскажу…

…Было дело. Попал я как-то в историю. Вот так же августом наладился за грибами. Они ж в наших краях знатные – ладные, крепенькие, один в один. Увлёкся так, что счёт времени потерял. Уж и корзина полна, а грибов всё больше да всё краше. Так и манят. Хорошо, что у меня пакет с собой был. Я и его под грибы приспособил, никак не мог остановиться!

– В пакет вроде нельзя собирать?

– Нельзя. Я тогда совсем от жадности голову потерял, – усмехнулся дед. – Очнулся, когда лес зашумел. Да только поздно было…

И в ответ на недоумённый Лидин взгляд пояснил:

– Ближе к осени случается здесь особое время – налетает западный ветер и начинают волноваться, гудеть леса. Где-то в чаще открывается проход в сопределье – не заметишь, как на другой стороне окажешься. Аккурат возле заброшенной церкви. Как я в тот раз.

– Той, про которую раньше рассказывали? В лесу?

– Не просто в лесу, на той стороне. В другое время пройдёшь мимо – не заметишь, будто нарочно её спрятал кто-то от глаз.

Так вот. Выбрался я на поляну широкую, гляжу – руины какие-то, стены высокие стоят, без крыши. Над входом – крест выложен, а двери нет – проём только. За ним – чернота. Вокруг бурьян, непроходимые дебри. И главное – тихо сделалось. Куда только ветер подевался!

Тишина, она ведь в лесу настораживает…

Солнце тоже какое-то странное, словно через пелену виднеется, – смазанное, тусклое.

Я сразу смекнул, что за место. Струхнул, признаю. Морозом спину так стянуло – не распрямить. Потоптался чуток да попятился назад, к деревьям. Да только они будто отступают, не получается к ним подойти! Я к ним – они от меня! Не отпускает от себя меня та поляна!

А вскорости и иные показались…

Поначалу вроде огонька затеплилось внутри. И карканье раздалось! Так громко гаркнуло – я аж присел. Да так и остался среди травы на своё везение! Потому что в тот же час со всех сторон из лесу потянулась к церкви нечисть!

Я смотрел и глазам не верил – чинно, медленно шли мимо меня диковинные страшилы. Корявые, мохнатые, перекрученные, усохшие, покрытые струпьями, бородавками, поросшие мхом и поганками… Невиданные, жуткие!

Не отрываясь, наблюдал я, как скрываются они в церкви.

А потом началось! Запело, затянуло оттуда низкими нутряными голосами монотонно, неразборчиво да так противно, что не удержался я, сотворил крест!

И как завизжит сразу:

– Чужа-а-ак! Чужа-ак! Чужа-ак!

И засвистела, загоготала, кинулась ко мне неведомая сила! Чудовищным чёрным вихрем пронеслась по поляне.

Как я не растерялся тогда? Выхватил мешочек, что при себе ношу. В нём – свячёный мак.

Черпнул гость и швырнул в чудовищ. Потом уж и про молитву вспомнил, читал как мог, ошибался, путал слова…

Действовал бездумно. По наитию.

Тем себя и спас! Перегородил нечистым дорогу!

И лес меня пропустил. Открыл проход!

Ох и шибко бежал я тогда! После думал – не отдышусь.

Слава богу, обошлось всё. Только грибы жаль – таких ядрёных мне больше никогда не попадалось.

Такие, Лидушка, дела.