Панк окончательно проснулся и уставился на острие громадного ножа.

Бобби Дикон уже собирался перекроить хорошенькому мальчишке нос, когда зазвонил одноразовый телефон. Он никому не давал этот номер. Он помедлил — отвечать не хотелось, — но интуиция заговорила с ним, и он поднял телефон со стола.

Первое, что сказал Кармайн Вестилья, было:

— Я видел твой номер на этой чёртовой машине.

— На какой машине?

— Да не важно, на какой машине. У них есть адрес. Они идут за тобой. Убирайся оттуда с пацаном прямо сейчас — может, тогда эту сделку ещё удастся спасти.

— Кто? — спросил Бобби. — Кто идёт?

— Федералы. Они тебя хлопнут, а может, моей матери сделают и похуже. Пацан — не просто наша получка, он наша страховка жизни. Убирайся оттуда с ним — сейчас, сейчас, сейчас!

Кармайн оборвал звонок, и Бобби выронил телефон.

Именно этого он и боялся: что, возьми он двадцать миллионов, это случится, — поэтому он и отказался, но всё равно это происходило. Разве не так всегда бывает? Власть имущие всегда были власть имущими, и они же останутся ими в далёком будущем — хозяева несправедливости. Такой мелкий парень, как Бобби Дикон, родившийся некрасивым, мог вкалывать всю жизнь, пытаясь выбиться вперёд, — и это не значило ничего. Да, ему позволяли маленькие победы: сто тысяч тут, пятьдесят тысяч там. Но когда наконец выпадал его единственный большой шанс, самоназначенные «лучшие люди» говорили: Нет, это для тебя слишком. Ты забыл своё место. С тобой нужно разобраться. Он отступил от двадцати миллионов, понял, какую бурю дерьма это обрушит на него, — но теперь они собирались убить его за то, что он вообще посмел потянуться за большим кушем. И Кармайн Вестилья — никакой не союзник, чёрта с два: велит ему хватать пацана и бежать. Бобби ненавидел детей. Ненавидел иметь с ними дело. У детей мозги ещё не дозрели. Они — упаковки безумия, полностью непредсказуемые. У него был тяжёлый опыт с детьми. Федералы шли убить его и забрать пацана, и если он возьмёт маленького мистера Красавчика с собой, они будут гнаться за ним вечно. К тому же у него не было времени забирать пацана. Ему нужно было убираться отсюда сейчас, сейчас, сейчас. Его сладкая жизнь разваливалась, крошилась в пыль по одной причине: маленький мистер Красавчик, перед которым кланялся и пресмыкался весь чёртов мир. И пусть Бобби, возможно, уже никогда не сможет собрать свою жизнь заново, хотя бы он получит удовлетворение — разорвав на куски этого сопляка: немного справедливости, восстановить равновесие весов. Свалить отсюда с маленьким засранцем заняло бы в десять раз больше времени, чем просто убить его и бежать.

Он уже поднял огромный нож, чтобы вонзить его в лицо маленькому ублюдку, как краем глаза уловил внезапное движение. Он повернул голову и увидел, что к нему ковыляет, шатаясь, нескладный великан — и намерения у него недобрые. Это была ещё одна несправедливость, если учесть, что, как один некрасивый человек, проявляющий уважение к другому некрасивому человеку, Бобби связал этого типа лишь настолько, насколько было необходимо, — оставив его в большем комфорте, чем старика Ригговица. За заботу платят предательством.

Вместо того чтобы ударить пацана, Бобби рубанул ножом по великану. Неблагодарный сукин сын махнул кулаком, запакованным в странную металлическую перчатку, — и нож отскочил от неё; по кухне разнёсся звонкий бронзово-колокольный удар. Оглушающие вибрации прошли по стальному клинку, через рукоять — в руку Бобби, и он едва не выронил «Рэмбо».

Как какой-то уродливый рыцарь с бронированной рукой, великан ударил Бобби по голове. Клонк, прошедший сквозь череп, стряхнул в его сознании пыль тьмы, затуманив зрение.

Великан был сильным и быстрым, с длинными руками. Он должен был выиграть эту драку — возможно, следующим же ударом. Если это и будет концом Бобби Дикона, он уйдёт как агент справедливости, последним поступком уравновесив весы. Но вместо того чтобы пытаться резать великана, он уклонился от удара, повернулся к маленькому мистеру Красавчику, схватил панка за волосы, дёрнул голову назад, чтобы перерезать сонную артерию…