Корнелл Джасперсон проснулся и обнаружил, что лодыжки у него перемотаны клейкой лентой друг с другом — виток за витком, так что в своих бледно-голубых пижамных штанах он был стянут колено к колену; запястья тоже были перемотаны вместе; во рту — какая-то тряпка, а поверх губ — полоска скотча. Он растерялся. И снова уснул.

Проснувшись во второй раз, он оказался в том же ошеломляющем положении. Уснуть снова он не хотел. Он хотел понять, как это с ним случилось, — но опять заснул.

Проснувшись в третий раз, он понял, что его накачали чем-то, и тревога взлетела, как ракета. Некоторое время он сходил с ума — но не потому, что его одурманили и не потому, что он связан по рукам и ногам.

Корнелл не выглядел человеком, который чего-либо боится. Шесть футов девять дюймов ростом, длиннокостный, с узловатыми суставами, с уродливо торчащими лопатками, напоминавшими ему некоторые версии Годзиллы, с большими руками, которые казались достаточно сильными, чтобы раздавить человеческий череп, — он пугал немало людей, которые натыкались на него неожиданно, хотя сам никогда не хотел никого пугать.

Да, кое-кто говорил, что его «молочно-шоколадное» лицо так же мило, как у младенца Иисуса в рождественском вертепе, но Корнелл считал, что это они просто любезничают. Глядя на себя в зеркало, он никогда не понимал, что и думать, — кроме того, что уж точно не думал: Гляньте-ка, это Иисус. Было ли его лицо милым или просто самым обычным, оно не было настолько привлекательным, чтобы легко заводить друзей или привлекать женщин.

И это, в общем, было к лучшему, потому что из всего, чего Корнелл боялся — краха цивилизации, громких звуков, толп, городов, слишком сильной печали, слишком сильной радости, лука, — если назвать лишь несколько, — самым ужасным было прикосновение. Ему ставили синдром Аспергера и различные формы аутизма — что могло быть правдой, а могло и не быть. Как бы ни определяли его состояние, когда к нему прикасался другой человек, это было всё равно что быть раненым. Психическая рана. Кровь не брызнула из места, где к нему прикоснулись, но ему казалось, будто контакт вытянул из него часть разума и души. Он боялся, что одним прикосновением за другим люди выпьют Корнелла Джасперсона досуха — и останется только тело, бездумная оболочка, а его самого больше не будет.

Вот почему, лёжа в постели, он на время сошёл с ума, когда понял, что во сне его связали и заткнули ему рот, потому что это означало: кто бы ни сделал это, он к нему прикоснулся. Корнелл лежал и дышал, как марафонец, — каждый вдох и выдох свистел у него в носу; кляп во рту уже раскис, он дрожал, потел. Ему чудилось, что по крови плавают вампирические паразиты, что волосатые пауки и сороконожки ползут по костям и пожирают костный мозг. Он мог бы так и пролежать на кровати — в состоянии полного коллапса — часами, если бы не вспомнил о мальчике.

Трэвис. Что случилось с Трэвисом?

Несколько дней Трэвис и две его собаки прятались у Корнелла в Боррего-Вэлли, в Калифорнии, — в корнелловой «библиотеке на конец света», над автономным бункером «на конец времён», куда Корнелл рассчитывал уйти в ту же минуту, когда цивилизация начнёт рушиться. Как мальчик туда попал и как они вдвоём оказались здесь, в доме Канторов в Скоттсдейле, — это само по себе было целой историей, в которую Корнеллу трудно было поверить, хотя он её прожил.

Собаки. Что случилось с собаками?

Когда мальчик впервые пришёл в тайное убежище Корнелла, он привёл с собой двух больших немецких овчарок — Дюка и Куини. Эти собаки принадлежали двоюродному брату Корнелла Гэвину и жене Гэвина, Джесси, которые прятали мальчика для Джейн Хоук. С Гэвином и Джесси случилось что-то плохое. Корнелл так и не знал, что с ними стало, — он лишь предполагал, что они мертвы: их убили какие-то злые люди.

Сначала он боялся собак — боялся, что они могут его укусить, но главным образом боялся, что они к нему прикоснутся. Людям можно сказать, чтобы тебя не трогали, что от этого ты сходишь с ума, — и почти все уважали бы твою просьбу. Но собаки хотели трогать тебя и чтобы их трогали — всё время, — и они ничего не знали о расстройствах личности. Корнелл ожидал, что овчарки троганьем-троганьем-троганьем доведут его до постоянного состояния полного коллапса.

Но этого не случилось. Он обнаружил, что прикосновение собаки действует на него не так, как прикосновение другого человека. Собаки его полюбили. И он полюбил собак. Нет, теперь он любил собак. Он любил мальчика и любил собак, и это стало величайшим сюрпризом в его жизни, потому что до них он не мог сказать, что по-настоящему кого-то любил. Он не знал, что у него есть такая способность. Какие-то люди ему были вполне симпатичны. Но, как выяснилось, симпатия и любовь — разные чувства. И ему нравилось чувство любви.

Может, кто-то забрал мальчика. Может, он исчез навсегда.

Может, собаки мертвы.

Может, мальчик мёртв.

Корнелл истекал кровью из психических ран, пока воображаемые моровые полчища ползали по нему и внутри него, плели сети, откладывали яйца и ели его плоть — всё потому, что во сне его тронул чужой человек. Но при мысли о мёртвом мальчике такое самоотвращение захлестнуло Корнелла, что он закричал в перемотанный скотчем комок сырой тряпки, заполнявший ему рот.

Чёрт тебя подери, Корнелл, мальчику нужна твоя помощь!

Когда он понял, что способен любить, он понял и другое: вместе с любовью приходит чувство ответственности за тех, кто тебе так дорог. Люди и собаки. Любовь могла причинять боль не меньшую, чем ненависть, — когда ты думал, что можешь потерять того, кого любишь.

В Боррего-Вэлли, когда были только он, Трэвис и собаки, Корнелл боялся, что что-то, сделанное им, или что-то, чего он не сделает, приведёт к гибели мальчика. Этот ужасный страх позволял ему преодолеть один из приступов панической брезгливости, перестать думать о паразитических сосальщиках в крови и о пауках, плетущих сети внутри костей, успокоить нервы, подняться с пола и заняться заботой о мальчике. Если он смог это тогда, сможет и сейчас. После тридцати двух лет жизни с самим собой Корнелл всё ещё не понимал себя, но он знал: он может сделать это снова.

Несмотря на своё состояние, у него были инструменты, чтобы заботиться о людях. Он был очень умён. У него были деньги. Он стал очень богат, сидя в одиночестве в комнате и разрабатывая приложения, которые миллионы людей считали полезными. У него была способность, всякого рода способность — любить, зарабатывать, выбираться умом из таких вот тесных ловушек. Единственное, что мешало ему найти мальчика и помочь ему, — страх. Но здесь бояться было нечего: некому было к нему прикоснуться, не было громких звуков, не было толп, не было лука. Его страхи были не более чем отговорками — и к чёрту их.

Возможно, тот, кто накачал Корнелла и перемотал его скотчем, всё ещё в доме. Ему нужно было действовать тихо. Он был неуклюж — и ничего не мог с этим поделать: неуклюжесть была встроена в его уродливое тело.

Он перекатился на бок, свесил ноги с матраса и сел на край кровати. Из-за ленты вокруг колен он не мог их согнуть. Он сидел, вытянув ноги перед собой.

В ожидании национальной — или даже планетарной — катастрофы он не просто спроектировал и профинансировал сложный тайный бункер на окраине пустыни Анза-Боррего. Он ещё и изучил и освоил множество приёмов выживания, которые могли помочь ему пережить хаос между одной цивилизацией и следующей, — в том числе два способа освободиться в случае, если кто-то стянет его клейкой лентой.