Кармин Вестилья владел в Лас-Вегасе пятью легальными бизнесами — в том числе ломбардом «заложи-или-продай», занимавшим полквартала и торговавшим всем подряд: от рок-н-ролльных раритетов до редких монет и марок. Треть подвала была отгорожена от остального и доступна только через потайную дверь. В этом тайнике он принимал краденое от таких, как Бобби Дикон. Держал вещи там, пока не находился покупатель — один из множества одержимых коллекционеров из его списка лучших клиентов по всей стране; а украшения он разбирал, ломая ожерелья и браслеты, чтобы продавать уже неотслеживаемые камни. Или ждал, пока «горячий» товар остынет: Кармин был человеком очень терпеливым.

В первый час после рассвета в субботу Кармин встречался с Сатклиффом «Сатти» Сазерлендом не в ломбарде и не в любом другом своём заведении, а в шестнадцатикомнатной квартире Кармина, занимавшей половину восемнадцатого этажа роскошной высотки. Пространство было чудом золотистого мрамора, полированного чёрного гранита и нержавейки: ковры Tufenkian, гладкая современная мебель от Roche Bobois, Fendi и Visionnaire и героических размеров извилистые абстрактные скульптуры из нержавеющей стали работы Джино Майлса.

Целую стену составляли безрамные утеплённые раздвижные стеклянные двери: по нажатию кнопки они уходили в сторону, соединяя огромную гостиную с глубокой террасой, опоясывающей квартиру. И хотя ультрасовременная электроника каждый день автоматически проверяла жильё на «жучки», Кармин предпочёл вести этот разговор снаружи.

Высоко над улицей они не рисковали тем, что на них наведут направленный микрофон из обычного фургона слежки. Отели и прочие высотки попадали в поле зрения, но некоторые стояли слишком далеко, чтобы Кармин беспокоился. А на те несколько зданий, откуда мощный «дробовик»-микрофон мог бы снять компрометирующие слова, у него имелись знакомые среди носильщиков и охраны: за пару сотен наличными время от времени они немедленно дали бы знать, если люди с правом выписывать повестки начнут устраивать там «точку» — с его квартирой в качестве цели.

Кармин и Сазерленд сидели друг против друга за лакированным металлическим столом со стеклянной столешницей; домработница поставила на него завтрак — свежие фрукты и хрустящие сладкие утренние булочки с жирными прожилками коричной пасты. На подогреве стоял кофейник.

Тёплый лёгкий ветер вздыхал со стороны Мохаве, и уже поднимался гул уикендного трафика — фон самого оживлённого курорта в мире; этот шум глушил и искажал бы разговор, даже если бы кто-то попытался слушать их с помощью скрытного дрона поблизости. Кроме того, на столе стояли iPod и колонки Bose, и оттуда лились голоса певцов из Лас-Вегаса, который был до времени Кармина, но по которому он тосковал, — Вегаса, где была не только мишура, но и гламур.

Кармин был крупным мужчиной с лицом боксёра, который слишком часто забывал держать перчатки у головы: мясистые круглые плечи, бочкообразная грудь и руки, на вид достаточно сильные, чтобы задушить лошадь. Сатти был ещё крупнее: лицо годилось бы для героической статуи, телосложение культуриста, пальцы длинные, ухоженные. Кармин носил штаны на резинке и гавайскую рубашку с пальмами и фламинго. Сатти — серый тройной костюм под скрытое ношение, белую рубашку и синий галстук, закреплённый перламутровой булавкой. При всём различии внешности общего у них было больше, чем разного. Кармин оставался Кармином, а Сатти был личным начальником охраны сенатора США Джозефа Форда Каргрю; следовательно, и Кармин, и Сатти занимались уголовными предприятиями.

Они ели с аппетитом гладиаторов, пили кофе и немного предавались воспоминаниям — пока Кармин не сказал:

— Тут такая ситуация… Звучит как чушь, но у меня нет причин не верить парню, который мне это принёс.

— Ну так рассказывай, — сказал Сатти. — Я сюда не за утренними булочками пришёл, хотя они, мать их, почти лучше секса.

— Рецепт моей мамы. Короче, ситуация из разряда «а что если». Вот что если какой-то тип — не просто любой долбодятел, а башковитый тип, нож в ботинках, жёсткий, улицей выученный, — что если он, может, наткнётся на людей, которые прячут пацана Джейн Хоук?

Сатти ничего не сказал: только уставился на Кармина и жевал.

— Ну и вот: допустим, этот тип видит бабки — и хватает пацана.

— Что за тип?

— Я туда не полезу. Он хочет пацана… сбагрить.

— «Сбагрить»? — переспросил Сатти так, будто повторял слово на иностранном языке, которого не понимал.

— Этот тип в любой дом пролезет, как змея: по канализационной трубе — и из унитаза. Ни окна не бьёт, ни замки не ломает. Берёт, что хочет, и выскальзывает — как паук через замочную скважину.

— А невидимкой он тоже умеет становиться, когда захочет?

— Ты меня разочаровываешь, Сатти.

— Ты звучишь, как мои бывшие жёны.

— Он всегда сбагривает то, что тащит, — и он прикидывает так же сбагрить мальчишку. Твой босс не хочет сыграть героя?

— Он и так считает себя богом. Герой — это ступенькой ниже. Где этот твой унитазный уж?

— Не знаю. Честно — не знаю. Он работает по Калифорнии, Аризоне. То есть он не на Луне. Обмен можно провернуть хоть сегодня — если, может, цена правильная.

Солнце поднялось ещё на этаж — и бледный свет пополз по террасе; на столе появились тени от всего, что раньше стояло без тени.

Сатти сказал:

— Кармин, если это окажется разводом… но даже если окажется правдой — и так, и так… Это может быть такое дерьмо, которое рванёт нам в лицо, и мы оба его не переживём.

— Это не развод. А насчёт «дерьма, которое рванёт»… ты думаешь, я добрался туда, где я есть, ни разу не рискуя всем, что у меня было?

Под террасой квартиры этажом выше пролетела большая чёрная птица и зависла рядом на тёплом потоке. Оба мужчины уставились на неё — пока не убедились, что это настоящая птица; и даже тогда, хотя она казалась всего лишь тем, чем была, они дождались, когда она улетит, прежде чем продолжили разговор.

— О каких деньгах речь? — спросил Сатти.

— Что бы ни было правдой про Джейн Хоук, — сказал Кармин, — это точно не то, что в новостях. Там что-то большее, чем вся эта новостная дрянь. А у многих из вас на эту суку такая больная ненависть, что вы, небось, уже кровью ссыте. Двадцать миллионов наличными.

— Сенатор скажет, что выкуп мы не платим.

— Считай это наградой.

— Слишком много, Кармин. Откуда мы возьмём такие деньги в такие сроки?

— Это ж, мать его, правительство, а не ты с сенатором Каргрю. Несколько лет назад президент вывез полтора миллиарда наличкой в Иран, чтобы одного заложника освободили. Полтора миллиарда. А мы с моим клиентом, между прочим, не собираемся отдавать свои деньги психам-террористам, чтобы те на них бомбу собрали.

Сатти отодвинул кресло.

— Это займёт время, если вообще возможно.

— Времени у тебя нет, Сатти. Допустим, ты вернёшься сюда с законниками — или просто с мышцами, — думая выжать из меня, где мой клиент. Всё, что ты получишь, — его имя. Ну, имя, под которым он со мной ходит. Я не знаю, где он.

Сатти снял с колен льняную салфетку и швырнул на стол.

Кармин сказал:

— И ещё одно. Этот тип, который держит пацана, он на взводе — и у него пунктик насчёт красивых людей.

— Какой пунктик?

— Не любит он их. А пацан… он по-своему такой же красивый, как его мамаша. Ты начнёшь тянуть, начнёшь «потеть» моего клиента — он может сорваться на мальчишке, а потом просто раствориться. Он на работе привык: скользнул внутрь — скользнул наружу. Он ждать не умеет. Тут надо быстро.

Сатти поднялся. Хозяин тоже поднялся.

Холодно, по-деловому, человек сенатора сказал:

— Но двадцать, мать его, миллионов, Кармин.

— Да правительство, небось, каждую неделю столько тратит, чтобы суку найти. Расслабься, Сатти. Я много сделал для сенатора за эти годы. Мы много друг для друга сделали. Ты получаешь мальчишку, ты показываешь по телевизору, что он у тебя, — и его мать растает. Она будет знать, что ты можешь с ним сделать, — и вся её драка выйдет из неё вон.

— Может, и нет, — сказал Сатти. — Может, из неё нельзя вытащить драку. Может, она и есть драка.